«Сократ» — персонаж диалогов Платона, предстающий в них как истинный образец философа, который бескорыстно ищет истину, стремится привить ясность мысли, глубокое понимание и знание добродетели. Он изображен любимым и обожаемым своими друзьями и молодежью, доброжелательным, остроумным и поразительно умным.

Но «Сократ» — это также имя реального человека, и великий вопрос — «сократовский вопрос» — заключается в том, насколько диалоги Платона на самом деле отражают исторического Сократа. Мало кто сомневается, что «сократовский метод» — метод расспросов, диалога и детального разбора — действительно принадлежал Сократу, равно как не вызывает сомнений и то, что его главным, практически исключительным интересом была этика. Но какая часть философии в диалогах Платона — это философия Сократа, а какая — самого Платона? Наиболее вероятный ответ заключается в том, что ранние диалоги Платона в довольно высокой степени представляют исторического Сократа, однако в средних диалогах «Сократ» превращается в литературный прием для изложения собственных взглядов Платона.

Сократ родился в Афинах около 470 года до н. э. и умер там же, в тюрьме, в 399 году до н. э., будучи приговорен к смерти за «нечестие и развращение афинской молодежи». Хотя у него были все возможности для побега, он предпочел подчиниться закону; его признали виновным и осудили на смерть, поэтому он послушно выпил цикуту и умер так, как потребовали его сограждане.

Главными источниками наших знаний о Сократе являются труды Платона и, в меньшей степени, другого его ученика — Ксенофонта, хотя их свидетельства о нем расходятся. Например, Платон (типичный горожанин) пишет, что Сократ любил город и не жаловал деревню, тогда как Ксенофонт (обожавший сельскую жизнь) утверждает обратное. Сведения о нем встречаются также у Антисфена, Аристиппа и Эсхина. Кроме того, он выведен в качестве мишени для насмешек в комедии Аристофана «Облака» и еще в полудюжине других сатирических пьес.

Он оставался последовательным в своих принципах, выказывая мужество в бою и преданность своей миссии — побуждать сограждан серьезно размышлять о природе благой и достойной жизни. Знаменитый — или, скорее, пресловутый — Алкивиад, красивый государственный деятель и полководец, который в конечном счете привел к гибели родные Афины, утверждал, что был влюблен в Сократа и безуспешно пытался его соблазнить. Хотя Сократ был женат на Ксантиппе (которую не без злоречия называли «сварливой»), он не был чужд интереса к красивым юношам, что в его время считалось вполне приемлемым увлечением; в «Хармиде» он признается, что смутился при виде прелестей прекрасного юноши по имени Хармид, однако пожелал заговорить с ним, дабы узнать, наделен ли тот качеством, превосходящим физическую красоту, — благородной душой.

Известная история гласит, что, когда человек по имени Херефонт спросил у дельфийского оракула, кто из живущих людей является самым мудрым, оракул ответил: «Сократ». Сам Сократ был поражен, узнав об этом, пока не осознал: причина, несомненно, крылась в том, что он знал, что ничего не знает. При этом себя он видел в роли «овода», жалящего сограждан, дабы побудить их к размышлениям о добродетели и наилучшем образе жизни.

Нет никаких свидетельств того, что Сократ когда-либо писал философские труды, хотя поговаривали, будто он выступал соавтором или как-то иначе приложил руку к некоторым пьесам своего друга Еврипида. Как уже отмечалось, вполне допустимо считать, что ранние диалоги Платона дают довольно точное представление о реальном Сократе — как о его манерах, так и о его воззрениях. Однако в средних и поздних диалогах на передний план выдвигается собственная философия Платона, и предстающий в них «Сократ» становится лишь его глашатаем — причем порой он даже не руководит дискуссией, а выступает простым ее участником, а иногда и вовсе терпит поражение, как в «Пармениде».

Пожалуй, самый достоверный портрет Сократа представлен в «Апологии» — речи, произнесенной Сократом в собственную защиту на суде. То, что этот труд весьма точно передает его слова во всех основных аспектах, крайне вероятно, поскольку его содержание было общеизвестным и еще свежим в памяти многих, когда Платон его опубликовал. Более того, Платон пишет, что присутствовал на суде над Сократом, — утверждение, которое современники легко могли бы опровергнуть, будь оно ложным. Если бы Платон был склонен выдумывать столь значительные вещи, он почти наверняка заявил бы, что находился у смертного одра Сократа; однако он сообщает, что в тот день отсутствовал по болезни и о беседе Сократа с другими друзьями в тот роковой день узнал лишь из вторых рук.* Мне кажется, это лишний раз указывает на то, что Платон не входил в ближайший круг общения Сократа — будь иначе, он, как бы ни был болен, непременно находился бы рядом с ним в день его кончины. К моменту смерти Сократу пошел восьмой десяток, Платону же едва исполнилось двадцать; «драматическое время» действия (если можно так выразиться) многих диалогов Платона предшествует его собственному рождению, и он никогда не причисляет себя к участникам тех бесед. Словом, личные отношения между ними, скорее всего, были такими же, как между профессором и большинством студентов, посещающих лекции. Впрочем, студент этот был исключительно одаренным.

Исходя из допущения, что разнообразные свидетельства и карикатуры на Сократа позволяют судить о нем как о человеке, а ранние диалоги Платона приоткрывают перед нами взгляды и методы Сократа-философа, можно попытаться представить его жизнеописание следующим образом.*

Помните, что Афины времен жизни Сократа были теми самыми Афинами, которые, возглавив греческий мир, одержали триумфальную победу в войне с Персией и благодаря этому обрели богатство и могущество. Это были Афины Перикла, который использовал дань от государств новой Афинской державы, чтобы украсить город прекрасными храмами и статуями и покровительствовать искусствам. В эту эпоху расцвета классической античности великим идеалом была красота — не в последнюю очередь мужского тела и лица, — а также социальные и политические навыки, приобретаемые благодаря обучению у ведущих софистов, которые открывали путь к славе, почестям, богатству, влиянию и высоким государственным должностям. Сократ как своей личностью, так и образом жизни являл собой фактическое отрицание всего этого. Он славился своим уродством: выпученные глаза, крупный курносый нос, толстые губы, грузное телосложение, полное равнодушие к одежде и личной гигиене; к тому же у него были странные привычки — например, он мог целыми днями стоять в оцепенении, погрузившись в свои мысли. Он не искал ни общественных почестей, ни должностей, хотя в войнах сражался бок о бок со своими согражданами с примечательным мужеством. Из-за этого он выделялся, казался аномалией, чудаком, и тем более — из-за своего обыкновения непрестанно задавать вопросы и ставить собеседников в тупик, когда те пытались на них ответить. Один из них, Менон из одноименного диалога, после того как Сократ опроверг несколько его попыток дать определение добродетели, говорит ему: «Ты похож на электрического ската, ты ошеломил мои губы и язык; я не знаю, что сказать!» На что Сократ отвечает: «Отлично! Теперь, когда ты понял, что не знаешь, о чем говоришь, мы можем начать двигаться вперед!»

Именно Сократу с его бедностью и равнодушием к мирским благам в дальнейшем подражали киники; именно Сократ с его преданностью мысли и верностью принципам вдохновлял впоследствии стоиков; именно проповедь Сократа об «осмысленной жизни» побудила Аристотеля увидеть в разуме отличительную черту человечества, а в практической мудрости (фронезисе) — основу этики. И, конечно, именно Сократ послужил для Платона отправной точкой в его философских свершениях колоссального масштаба и влияния.

Первое, что следует отметить в Сократе как философе, — это его метод, «сократический метод», известный под названием эленхос, или «опровержение». Действует он следующим образом: Сократ просит собеседника дать определение важному этическому понятию, такому как справедливость, умеренность или мужество. Он хочет узнать, в чем заключается суть, скажем, мужества — то единственное фундаментальное свойство, которое определяет все мужественные поступки и всех мужественных людей. Ему нужны не примеры и не списки характеристик, которые могут быть присущи некоторым мужественным поступкам или людям и отсутствовать у людей робких или трусливых. Затем, когда определение предложено, Сократ демонстрирует, что другие суждения, которые собеседник считает истинными, несовместимы с этим определением.

Хороший пример этого метода можно найти в «Лахете». Лахет был полководцем афинской армии, знавшим о мужестве Сократа в бою (Сократ сражался в качестве гоплита — тяжеловооруженного пехотинца — в битве при Потидее и находился в одном войске с Лахетом во время отступления из-под Делия). В их беседе о том, как обучать молодых людей гоплитскому бою, возник вопрос о природе мужества, и Сократ попросил Лахета дать ему определение. Лахет ответил: «Мужество — это стойкость души», подразумевая под этим твердость. Однако Сократ вскоре показывает ему, что далеко не всякая стойкость хороша — например, когда она оказывается простым упрямством, безрассудной бравадой или когда её проявляет врач, отказывающий больному в воде, если вода может навредить. Следовательно, «стойкость» не может быть сущностью мужества.

Другим участником беседы выступает Никий, сторонник софиста Продика, чей метод «различения слов» — то есть проведения тонких семантических различий и смыслового крючкотворства с их помощью — критикуется Сократом в этом диалоге. Никий предлагает иное определение: мужество — это разновидность знания, а именно знание того, на чем основаны надежда и страх. Лахет возражает против определения Никия на том основании, что из него следует невозможность называть мужественными львов и других подобных животных. На это Никий, по сути, отвечает: «Действительно, их нельзя назвать мужественными, хотя можно назвать бесстрашными: это не одно и то же. Их нельзя назвать мужественными так же, как нельзя назвать мужественным младенца, который сует руку в огонь; ведь если ты не осознаешь опасности, это не мужество». Это верное замечание, и хотя Сократ замечает: «Он перенял это... у Продика, который из всех софистов считается лучшим мастером препарировать слова», сам он с Никием в данном случае соглашается. Однако он не согласен с тем, что «знание причин для надежды и страха» является исчерпывающим определением мужества, поскольку (перефразирую): «надежда и страх относятся к будущему, тогда как добродетель применима ко всем временам; а поскольку мужество является добродетелью, оно тоже должно распространяться на любые времена, а не только на будущие возможности. Таким образом, Никий дал лишь частичное определение».

На этом, как и во всех ранних диалогах, беседа завершается апорией, безрезультатно, поскольку определение так и не найдено. Но, по крайней мере, неверные или недостаточные определения были отброшены, и по пути кое-что прояснилось: а именно то, что человек осознаёт собственное невежество относительно истинной природы X, чем бы этот X ни являлся, а значит, ему необходимо размышлять об этом больше.

Прояснение сути и осознание собственного невежества — вещи хорошие. Но если метод эленхоса призван вести к знанию, то едва ли можно счесть его вполне удовлетворительным, если в итоге он приносит лишь знание собственных ограничений. Главная проблема, по-видимому, кроется в сократовском стремлении найти сущностные определения. Действительно ли у всего есть некая сущность, которую можно зафиксировать в определении? Разве не бывает так, что некоторые понятия применимы в тех случаях, когда имеет место то или иное подмножество из более широкого набора характеристик, причем эти подмножества частично совпадают, но в совокупности не составляют исчерпывающей «сущности» вещи? Посудите сами: мужество на поле боя, в кресле стоматолога, при сдаче экзамена в пятый раз, в умении сохранять жизнерадостность под бременем старческих недугов и болей, в способности каждое утро вставать с постели вопреки горю или отчаянию — неужели у всех этих проявлений мужества есть единая сущность?

В любом случае, на каком основании утверждается, будто человек не может знать, что такое мужество, если он не способен дать определение его гипотетической сущности? Ответ в духе «я узнаю́ это, когда вижу» во многих случаях вполне обоснован; возможно также, что, не обладая в каком-то смысле знанием о предмете заранее, мы не смогли бы приобрести о нем новые знания. Это наводит на мысль, что знание в определенной степени предшествует способности постичь сущность вещи, если эта сущность вообще существует. Иной вариант этой мысли можно сформулировать в виде вопроса: разве мы не восходим к общему знанию о чем-либо — скажем, к знанию о собаках, — начиная с близкого знакомства с отдельными, конкретными примерами этого явления: вот с этой конкретной собакой и вон с той?

К слову, Аристотель утверждал, что именно в этом и заключался метод Сократа — индуктивный метод восхождения от частного к общему или умозаключения по аналогии от примеров к целому. Если так, то ситуация выглядит еще менее удовлетворительной, учитывая изначальную ненадежность индуктивных аргументов*. К тому же возникает ощущение — особенно при чтении ранних диалогов, — что и сам Сократ не чужд софистики. Взять, к примеру, предложенное Лахетом определение: называя «стойкость», он, разумеется, имел в виду стойкость «перед лицом испытаний, трудностей, угроз или опасности». Сократ же «опроверг» его, приведя примеры стойкости, в которых эти обстоятельства не играли роли. Логическая ошибка здесь, по-видимому, принадлежит ему, а не Лахету; это разновидность преднамеренного смешения понятий (эквивокации), ставшая возможной из-за отказа учитывать те оговорки и уточнения, которые привязывают общее понятие к ряду конкретных случаев применения.

Сократ рассказывал, что в юности слушал лекции философов об устройстве реальности и космоса, однако (подобно поэту из «Рубайат» Омара Хайяма, который «из той же двери вышел, в какую и вошел») ничуть не стал от этого мудрее, поскольку различные теории бесплодно ходили по кругу и — что еще хуже — игнорировали величайший, на его взгляд, вопрос: вопрос о том, как следует жить. В центре его внимания находилась арете — слово, означающее «добродетель» и «совершенство», которое он трактовал как «нравственное совершенство». Главными добродетелями он считал мужество, справедливость, умеренность и мудрость. Сама добродетель, по его словам, есть знание. Он полагал, что если человек знает, как правильно поступать или каким правильно быть, он просто не может поступать или быть иначе; порок — это невежество, и именно невежество делает порок возможным. Это значит, что благая жизнь — это жизнь исследованная и избранная сознательно, «осмысленная жизнь». По его знаменитому выражению, «неисследованная жизнь не стоит того, чтобы жить». Осмысленная жизнь — это жизнь, основанная на знании добра и зла. Именно поэтому, утверждал Сократ, никто никогда не совершает дурных поступков сознательно или преднамеренно; ведь совершить дурное — значит навредить самому себе, а никто не станет вредить себе сознательно, по собственной воле.

При всем своем благородстве эти взгляды не выдерживают серьезной критики, поскольку они психологически нереалистичны. Во-первых, они не учитывают возможность акрасии, то есть «слабости воли» — состояния, с которым большинство из нас сталкивается сплошь и рядом (достаточно вспомнить, как трудно бывает соблюдать диету, бросить курить или устоять перед искушением). Сократ фактически полностью отрицает существование акрасии; в «Протагоре» Платона он вопрошает: «Как может человек делать нечто, зная, что это плохо?» Ответ — увы! — прост: это происходит постоянно. Доказательством служит принцип ab esse ad posse — «от реального к возможному».

Сократ также верил в единство добродетелей: если человек обладает одной из них, он обладает ими всеми. Но и это противоречит жизненному опыту. Несправедливый человек вполне может быть мужественным, а справедливый — робким. Правда, кажется маловероятным, чтобы немудрый человек был умеренным — но здесь возникает проблема, заключающаяся в том, что мудрость и умеренность сами по себе не являются едиными универсалиями. Ведь человек может проявлять мудрость как отец, но быть немудрым в делах; быть умеренным в употреблении алкоголя, но совершенно неумеренным, когда дело касается шоколада. И так далее.

Независимо от того, согласны ли мы со всем тем, что, как считается, утверждал Сократ, неоспоримо одно: он служит великолепным примером философа, который серьезно и искренне стремился познавать, понимать, выстраивать наилучший образ жизни, и делать это путем размышлений, дискуссий, поисков, критических сомнений и рефлексии — словом, мыслителя, преданного делу обретения ясности и, если это возможно, постижения истины.