— О, белоручка вернулась, — меня разбудил зычный голос Инес. — А прикидывалась паинькой.

Несильный тычок в спину отозвался болью — казалось, озноб сделал мое тело еще более хрупким.

— Понравилось под начальником? — Подхватила вторая, та, чьего имени я не запоминала. — Наверняка же сначала воспользовался, а потом только в карцер упек, чтоб себя прикрыть.

— Ой, да ладно, — хохотнула третья. — Может, она как раз не отвечает, потому что он порядочным оказался и отказал.

Я лежала, вжавшись в стену, и молчала. Каждое слово отдавалось в груди раскаленной горечью, но сил отвечать не было. Да и смысла — им лишь бы найти повод поиздеваться.

— Марта, а ты чего молчишь? — спросила Инес. — Подружка твоя вон расстроилась, может, утешишь?

— Отвали, Инес, — ровно ответила Марта. — Или завидуешь, что на тебя начальник даже и не посмотрел бы.

— Че вякнула? — Тон Инес приобрел угрожающие нотки.

— Расслабься, говорю, — казалось, Марту забавляла их пикировка. По комплекции она была здесь самой крепкой, а вот за что конкретно она оказалась в колонии, я не знала.

Небольшую потасовку прервал приход медика.

— Всем по койкам! — Рявкнула надсмотрщица. — 7982, медицина к тебе пришла.

Я с трудом села, свесив ноги с койки. Перед глазами плясали мушки.

Медсестра была немолодой, с усталым, равнодушным лицом. Она молча измерила мне давление, потрогала лоб, заставила высунуть язык. Затем молча достала из кармана несколько блистеров, бросила их на койку.

— Жаропонижающее, антибиотик. Три раза в день после еды.

Я кивнула, не зная, благодарить или нет. Медсестра уже развернулась к выходу.

— Не помрет, — бросила она надсмотрщице, и та хмыкнула.

Дверь закрылась. В камере недолгое время держалась тишина, а потом Инес не выдержала:

— И чего это ради ей такие почести? Мы когда болели, никто за нами в камеру не ходил.

— Завидуй молча, — коротко бросила Марта. — Дай поспать.

Инес что-то пробурчала в ответ, но я уже не вслушивалась — голова гудела.

Я приняла таблетки, запив их водой из-под крана, и снова упала на койку, мечтая поскорее отключиться.

Проснулась я от того, что меня трясли за плечо.

— Вставай, — я узнала голос Марты. — Тебя в лазарет переводят.

Я открыла глаза, пытаясь сфокусироваться. Голова была чугунной, горло саднило, а тело ломило так, будто меня переехали.

— Температура, — пояснила сокамерница. — Опять поднялась. Ты в бреду металась, я надсмотрщицу позвала.

Я хотела поблагодарить, но язык не слушался. Марта, видимо, поняла без слов.

— Давай, поднимайся, — она подхватила меня под локоть, помогая встать. — Нечего тут разлеживаться, а то заразишь еще всех.

Лазарет оказался небольшой комнатой на четыре койки, с белыми, обшарпанными стенами и пожелтевшими занавесками. Все места пустовали, и я выбрала то, что у окна. За стеклом серело ранее утро, и я смотрела на улицу, пока медсестра — другая, помоложе, — ставила мне капельницу.

— Двое суток отлежишься, — сказала она почти небезразлично. — Потом должна вернуться к работе.

Я кивнула, испытав облегчение. Два дня покоя. Два дня отдыха в уединении и возможности спать, когда захочется. Я знала, что это время быстро пролетит. Но сейчас, разглядывая низкое, облачное небо за окном, я позволила себе отключить тревожные мысли о будущем.

В камеру я вернулась утром третьего дня, все еще разбитая и с таблетками, зажатыми в ладони — карманов в наших робах не было. Сокамерницы как раз строились, чтобы идти на завтрак.

После приема пищи меня вызвали к старшей надсмотрщице. Женщина за столом, не поднимая головы, протянула мне бумагу.

— Приказ, — она протянула мне лист бумаги. — В связи с нарушением правил внутреннего распорядка твое право на работу за пределами колонии отзывается. С сегодняшнего дня тебя направляют в швейную мастерскую вместе со всеми. Ознакомься, подпиши, что возражений не имеешь.

Я имела. Но понимала, что зедсь никому до этого нет дела. Я взяла лист, пробежала глазами. Формулировки были казенными, гладкими — ни намека на то, что произошло на самом деле. Просто «грубое нарушение субординации». Просто «отзыв».

— Вопросы есть? — Спросила надсмотрщица.

— Нет, — ответила я и расписалась под приказом.

Она удивилась, наверное, ждала слез, мольбы, истерики.

— Могу идти работать?

Старшая глянула мимо меня на другую надсмотрщицу, которая меня сопровождала.

— Проводить до швейной мастерской.

Меня вели знакомой дорогой в мастерскую. Изнутри меня сжирали страх и беспомощность. Я была уверена, что это не конец, и даже не надеялась, что Рассел на этом остановится. Но для себя я решила: лучше умру, чем позволю ему к себе прикоснуться.

Вечером меня снова вызвали.

Кабинет Рассела встретил меня тем же запахом дешевого одеколона и казенной бумаги. Он сидел за столом, на этот раз сразу же подняв голову от документов, которые лежали перед ним.

— Проходите, 7982. Присаживайтесь.

Даже так? Обратился ко мне по номеру? Неожиданно. Я села, как велели.

В его глазах читалось чувство собственного превосходства — сытое, уверенное, хищное.

— Получили приказ?

— Да.

— И как вы к этому относитесь?

— Никак.

Он усмехнулся.

— А зря. Вы же понимаете, что ваше возвращение в клинику — это вопрос моей доброй воли. И моей оценки вашего поведения.

Я молчала.

— Я не хочу, чтобы вы думали, будто я желаю вам зла, Камилла, — продолжал он, растягивая слова. — Напротив, я вижу в вас ценного специалиста. И мне бы не хотелось, чтобы вы двадцать лет шили робы, портили зрение и здоровье. Это так... неэффективно, не находите?

Я смотрела на него, не отводя взгляда, и молчала. Я знала: что бы я ни сказала — ничего не добьюсь.

Отсутствие моего ответа его не смутило. Он улыбнулся, широко, довольно и продолжил:

— Я хочу, чтобы вы хорошенько подумали, Камилла. О своей жизни здесь, о вашем будущем. О том, что будет лучше для вас. И о том, — он сделал паузу, — на что готовы пойти, чтобы в ближайшие двадцать лет иметь возможность жить, а не выживать.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен.

— Даю вам несколько дней, чтобы все, как следует, обдумать и принять взвешенное решение. Вы ведь не глупая женщина, Камилла. Уверен, вы сделаете правильный выбор.

Рассел не произнес своего мерзкого предложения вслух, но мы оба понимали, о каком выборе он говорил.

Я встала и на ватных ногах вышла в коридор. Несколько дней. У меня было всего несколько дней.

Я думала.

Я вспоминала мерзкое лицо Рассела, когда он говорил о моем будущем. Вспоминала его голос, предлагающий «проявить благодарность». Вспоминала карцер. Холод. Голод. Жажду. Лихорадку. Грубость сокамерниц. Отсутствие сочувствия даже у местных медиков. Ежедневный ледяной душ. Еду, похожую на помои. Казалось бы, куда уже хуже? Но нет.

Я знала, что будет дальше. Совсем скоро он начнет настаивать, давить, принуждать, чтобы в конце концов — взять меня силой. И даже если я не сойду с ума после первого раза, он будет делать это со мной снова и снова, пока не наиграется. А если что-то пойдет не по плану — он сделает так, что я просто исчезну. Я не сомневалась: он найдет способ, если понадобится.

Веры в защиту Системы у меня не осталось, и я видела только один выход. Чтобы осуществить задуманное, мне нужно было дотянуть до воскресенья. Всего три дня.

В день посещений на территории колонии, как всегда, находились дополнительные офицеры службы безопасности. Их присылали из сектора, чтобы усилить охрану — мало ли что придет в голову посетителям или заключенным. На одного из таких офицеров, которые не подчинялись начальнику колонии, была вся моя надежда.

Возможность представилась, когда нас вели на прогулку, и мы проходили мимо одного из них. Молодой, с худым лицом, в идеально выглаженной форме, он стоял у стены, сканируя взглядом окружающее пространство.

Я замедлила шаг. Поравнялась с ним.

— Офицер, — сказала я достаточно громко, чтобы привлечь его внимание.

Он остановил на мне свой взгляд, немного удивленный, что к нему обращается заключенная.

— Я хочу отказаться от гражданства, — сказала я. — Прямо сейчас.

— Разговоры в строю! — Рявкнула надсмотрщица. Она подлетела ко мне, став между мной и офицером. — 7982, нарываешься на наказание?!

— Постойте, — офицер подошел ближе, обращаясь к охраннице, — эта заключенная только что изъявила желание отказаться от гражданства. Я вас правильно понял? — Последние его слова обращались ко мне.

Казалось, с моих плеч свалилась огромная тяжесть.

— Да, я хочу покинуть полис. Добровольно. Зафиксируйте мое заявление прямо сейчас. Пожалуйста.

Краем глаза я отметила недовольство на лице надсмотрщицы, но она ничего не могла сделать в присутствии офицера сектора.

— Вы должны обратиться с этим заявлением к начальнику колонии. Такая процедура для заключенных, — ответил он.

Меня прошил холодный ужас. Если он сейчас откажется помочь мне, Рассел меня просто уничтожит, но только после того, как вдоволь наиграется со мной.

— Прошу вас, офицер, пойти со мной и засвидетельствовать мое прошение, — в моих глазах была отчаянная мольба.

Пожалуйста, пожалуйста, пойди мне навстречу!

— Я не могу сейчас покинуть пост, мисс, — ровно ответил он, а из меня словно вышибли весь воздух.

— Ты всех задерживаешь, — рыкнула на меня надсмотрщица, учуяв возможность отделаться от офицера. — Возвращайся в строй, тебе же сказали. Потом сходишь в начальнику!

— Офицер, прошу вас, помогите мне, — отчаянно выкрикнула я, стараясь выглянуть из-за надсмотрщицы, которая своим массивным телом закрыла меня от него.

Он сделал шаг в сторону, и наши глаза встретились, его — серые и серьезные, и мои — в которых уже стояли слезы.

— Я найду вас, когда время визитов закончится. Ваш номер.., - он опустил взгляд на нашивку на моей груди, — 7982, - прочел он вслух.

Офицер сохранил четыре цифры моего номера на своем комм-браслете и поднял взгляд на меня.

— Сможете подождать с вашим заявлением несколько часов до окончания моей смены?

Слезы облегчения все-таки хлынули из глаз.

— Да, конечно, спасибо вам большое, офицер, — тараторила я, вытирая рукавом влажные дорожки, которые бежали по щекам.

— Раз вы все решили, — сухо отозвалась надсмотрщица, — вернись в строй, 7982. Колонна, шагом марш!

— Ну ты даешь, белоручка, — не сдержалась Инес, которая шла у меня за спиной.

Впервые за все время я была с ней согласна. Убегая от опасностей, которые представляла для меня колония, я не была уверена, что во внешних землях меня ожидало более светлое будущее. Но бездействовать и оставаться здесь я больше не могла.

Понимание, что я бросаю Джоша и, вернее всего, мы больше никогда не увидимся, рвало сердце в клочья. И в то же время я знала, что он не хотел бы для меня такой судьбы, какую хотел обеспечить мне Рассел.

Сейчас самые противоречивые эмоции бушевали у меня внутри, сплетаясь в тугой клубок. Но дело сделано, и пути назад больше нет.