Июльской ночью первого года войны немецкий лётчик сбросил на Кремль фугасную бомбу весом в четверть тонны, начинённую аммоналом. Она пробила крышу и потолочное перекрытие Большого Кремлёвского дворца, низверглась на пол в Георгиевском зале, но таинственным образом не взорвалась, а развалилась на куски, оставив на полу воронку, и Сталин то ли в шутку, то ли всерьёз назвал это чудом святого Георгия.

Знал бы немецкий ас, что своей бомбой в ту июльскую ночь он обозначил место будущего проведения торжественного приёма, устроенного вождём русского народа в честь своих полководцев, спасителей Отечества, одержавших полную и сокрушительную победу над гитлеровской Германией, взявших её столицу Берлин и заставивших ненавистного врага капитулировать.

Вот они, овеянные порохом своих побед и пока ещё чужие для мирной жизни, входят под своды белоснежного величественного зала в парадных мундирах, сверкая погонами и наградами, взволнованные, будто идут не на пир, а на очередную битву. Многочисленные пышные люстры озаряют огромное пространство, превращая белые стены в белоснежные. Героев встречают длинные столы, накрытые белоснежными скатертями, и они, как самобранки, быстро накрываются всё новыми и новыми блюдами и бутылками, всем тем, что должно приходить не заранее, а прямо к появлению гостей, охлаждённым.

Оркестр играет вальс цветов из балета Чайковского. А спасители России всё идут и идут, их много, но самое грандиозное помещение Большого Кремлёвского дворца призвано вместить всех, кто, не жалея сил и жизни, ковал великую Победу. Впереди идут и занимают свои места за столом маршалы и адмиралы. Их имена прославлены и известны всему народу великой страны. За ними следом – тоже прославленные, но менее известные, и среди них…

Кто этот опрятный и ладный генерал-полковник в безукоризненно отутюженном мундире? Ему ещё нет пятидесяти, но голова покрыта сединой, как горная вершина снегом, на груди два ордена Ленина, два Красного Знамени, орден Кутузова первой степени, медали «За оборону Москвы» и «ХХ лет РККА». Он с достоинством, но не выпячиваясь, скромно, но не застенчиво, двигается в череде выдающихся полководцев, равный среди равных, зная, что он такой же творец Победы, как и они, внёс в дело разгрома врага столько, что невозможно переоценить.

Но в народе о нём не знают, его портреты не мелькают на страницах центральных газет, и если кого-нибудь из прислуги, мельтешащей в огромном зале, спросить, кто это, то едва ли назовут, хотя весь нынешний банкет устроен именно его Управлением. Жукова назовут сразу, Будённого – безусловно, Рокоссовского, Малиновского и других, а его – нет.

Такова судьба многих, без кого Родине было бы невыносимо трудно, кто нёс стране самое необходимое, кто себя не жалел, отдавая все силы, и всегда оставался незримым.

Он успел занять своё место за праздничным столом рядом с другим таким же высокозначимым деятелем тыла, снабдившим фронт оружием, боеприпасами, боевыми механизмами, обеспечившим бесперебойную работу транспорта, дослужившимся до звания генерала армии, и у него тоже два ордена Ленина, Красного Знамени не два, а три, медалей ненамного больше и два ордена Суворова первой степени.

Два великих поставщика Победы, начальник тыла и главный интендант РККА, сели на небольшом отдалении от стола президиума, но тотчас встали, чтобы бурными аплодисментами приветствовать руководителей партии и правительства.

Мельком глянув на часы, любящий всё фиксировать Павел Иванович отметил: ровно двадцать ноль-ноль. Отменная пунктуальность. А под гулкими белыми сводами Георгиевского зала, словно взмывшие в небо галдящие чайки, гремели рукоплескания. Впереди всех шёл Верховный главнокомандующий и он же председатель Совета народных комиссаров; по правую руку от него – верный соратник, один из пяти первых маршалов Ворошилов, по левую – народный комиссар иностранных дел Молотов, за ними – председатель Верховного Совета РСФСР Жданов, первый заместитель председателя Совнаркома Каганович, другой заместитель и нарком внешней торговли Микоян, нарком земледелия Андреев и, почему-то тоже среди избранных, – первый секретарь Киевского обкома Хрущёв – человек, умеющий вовремя подсуетиться, пролезть в компанию лучших, оказаться в кадре снимаемого кинофильма… Далее шли председатель президиума Верховного Совета РСФСР Шверник, нарком внутренних дел Берия, председатель особого комитета по демонтажу немецкой промышленности Маленков, замнаркома обороны Булганин и председатель Госплана Вознесенский.

Стараясь не рассуждать, кто из них достоин места среди главных людей страны, а кто нет, генерал-полковник Драчёв смотрел, как они благосклонно принимают гремящие в их честь рукоплескания и занимают почётные места за столом президиума.

Когда чайки рукоплесканий перестали галдеть, первым взял слово Молотов:

– Товарищи, мне выпала честь выступать на сегодняшнем торжественном мероприятии в качестве распорядителя застолья…

– Тамадой, – поправил его Сталин, и Вячеслав Михайлович захихикал; тотчас напомнило о себе его заикание:

– Да, тэ-тэ-тамадой… – Он вновь приосанился и продолжил: – Пэ-предлагаю пэ-пройти в пэ-президиум видным советским военачальникам Великой Отечественной войны: маршалам Советского Союза Жукову, Коневу, Будённому, Тимошенко, Рокоссовскому, Малиновскому, Толбухину, Говорову, адмиралу флота Кузнецову, главному маршалу артиллерии Воронову, главному маршалу авиации Новикову.

А Фалалеев? Павел Иванович оглянулся по сторонам и увидел маршала авиации Фалалеева, сидящего неподалёку напротив него. Архангел Фёдор улыбнулся и подмигнул приятелю, поднял бокал, указал на него и кивком головы спросил: что по-прежнему ни-ни? Драчёв в ответ тоже улыбнулся и покачал головой: ни-ни. И почему всех так остро всегда интересует, не развязал ли трезвенник?

Да, затянулась война на долгие четыре года. После победы под Москвой ждали скорого решительного наступления, потом после Сталинграда, после Курска… А когда вышли к Прибалтике и Восточной Пруссии, к границам Польши, Чехословакии, Венгрии и Румынии, молили Бога и судьбу, только бы в верхах не приняли решение остановиться и заключить мир, только бы дали дойти до Берлина, чтобы там святой Георгий убил страшного змея, питающегося человечиной.

И вот в Георгиевском зале разгоралось торжество победителей!

Глядя на Молотова, Драчёв думал, что лучше бы сам Сталин вёл застолье, или бы поручил Левитану произносить заученные речи своим красивым голосом. Недавно Павел Иванович познакомился с тем, кто озвучивал нам эту великую войну, и Юрий Борисович со смехом рассказал, что после того, как он объявил о взятии Берлина, а акт о капитуляции ещё не был подписан, на радио стали поступать гневные телефонные звонки и письма: почему вы мучаете советских людей и не объявляете о победе? Хватит издеваться, объявите, наконец: По-бе-да!

Да, уж Левитан бы эффектнее вёл этот торжественный приём, а то Молотов заикается, говорит без должного пафоса, который в данном случае был бы вполне уместен.

– Пэ-позвольте мне посвятить первый тост кэ-красноармейцам, кэ-краснофлотцам, офицерам, генералам, адмиралам, маршалам Советского Союза и прежде всего – Иосифу Виссарионовичу Сталину, который, руководил и руководит всей борьбой и привел к великой победе, невиданной в истории.

Как-то это бледно, невыспренне, тогда как сейчас именно и должна звучать выспренность не в ироничном значении этого слова, а в торжественном. Но у Молотова звучит заурядно, будто произносится тост не за величайшую в мировой истории Победу, а за хороший урожай в отдельно взятом колхозе. И Сталин сидит не как великий победитель, а с видом председателя этого колхоза. Драчёву вдруг вспомнилась паника в октябре сорок первого, «Иосик Виссариосик»…

Ждали, ждали эту победу, а теперь всё как-то обыденно. Или главному интенданту только кажется? Ну, нет. Зал-то какой! Дух захватывает, как посмотришь на его величественные своды. А военачальники наши – орлы, обмундирование на них великолепное, на погонах звёзды, ордена и медали сверкают.

А кто разрабатывал это обмундирование, эти погоны, эти ордена и медали? Нет, никто не говорит, что Драчёв лично, но ведь в его ведомстве, в его ГИУ, которым он руководил почти с начала войны, с самого трудного времени, когда гадали, возьмёт враг Москву или не возьмёт.

Все пьют стоя за первый тост, кто шампанское, кто вино, но в основном – дагестанский коньяк и московскую водку. Ещё зубровку. Американским бурбоном даже и не пахнет.

Павел Иванович не хочет раньше времени стать князем Игорем или Индийским гостем, и потому у него в бокале под видом шампанского белый шипучий квас из графина, его он нарочно распорядился изготовить к этому приёму, чтобы многие, такие же как он, благоразумные люди могли предотвратить собственное оперное пение или чего похуже. Конечно, обеспечением ужина победителей распоряжалось Главное интендантское управление Красной армии, кто же ещё.

И всё-таки почему Сталин сам не взял бразды правления великим застольем, зачем доверил невыразительному наркому иностранных дел? Да он вообще в последнее время как-то даже стесняется, что он Сталин, пытается в шутку делать вид, будто Сталин не он, а кто-то другой, которого показывают в кино, изображают на плакатах. А, мол, его можно попробовать даже обвинить в чём-то, как тогда он предложил жаловаться на него в ЦК.

И теперь, глядя на Сталина, сидящего за столом президиума в сером кителе с маршальскими звёздами на погонах и с единственной наградой на груди – звездой Героя Социалистического Труда, Драчёв с усмешкой вспомнил тот разговор двух архангелов, думая теперь, всё-таки Опискин или не Опискин. Иной раз Верховный вёл себя точь-в-точь как главный персонаж «Села Степанчикова».

Но как бы то ни было, а после того кремлёвского разговора начальника тыла и главного интенданта с председателем Совнаркома и Госкомитета по обороне на московском 156-м заводе возобновили работы по опытному самолётостроению, а главным конструктором завода назначили не кого иного, как архангела Андрея, и с июля началось производство пикирующего бомбардировщика Ту–2С, где С означало «серийный». И чудо-машине, доведённой до совершенства, предстояло стать самолётом Победы, бомбить отступающих врагов в Белоруссии, Западной Украине, Прибалтике, Польше, Венгрии, наносить прицельно и точно удары по Берлину.

Второй бокал Молотов поднял за великую партию Ленина – Сталина и за ее штаб – Центральный комитет, в который на Сталина так и не поступило ни одной жалобы. И уж не знали, что делать, поднимать бокалы или аплодировать, кто-то захлопал в ладоши, кто-то налил себе полную чарку и поднял, произошла сумятица, покуда тот, за кого, по сути, снова произнесли тост, не разрешил проблему:

– Не надо хлопать, давайте просто выпьем, товарищи.

– Огонь! – первым нашёлся и выкрикнул Фалалеев, и все поддержали, крикнули «ура» и осушили свои ёмкости.

А сын великого авиаконструктора в новогоднюю ночь влюбился в дочь великого интенданта, летом сорок третьего ухаживал за ней в Архангельском, и потом продолжал ухаживать, и можно только мечтать, чтобы они сошлись в браке! Но студентка МАРХИ ну никак не отвечала взаимностью: это не тот человек, который мне должен встретиться и стать главным конструктором моей жизни, вот и всё, ни в какую! Бедный Алёша. Ну, стало быть, и ему суждено встретить другую архитекторшу его жизни. Не пропадёт, парень-то золото.

– Вы готовы произнести слово? – спросил Павла Ивановича Андрей Васильевич, и Драчёв растерялся:

– А что, разве…

– Мало ли, всякое может быть, – пожал плечами Хрулёв.

А тем временем назначенный хозяином застолья тамада уже говорил дальше, и почему-то о поляках:

– …гостей из Пэ-польши, только что обретшей независимость. Четыре дня назад, товарищи, в Москву прибыл эшелон с углем – пэ-подарок от пэ-польских горняков. Его доставила делегация из двадцати человек, возглавляемая пэ-председателем пэ-профсоюза польских горняков товарищем Щесняком. Я предлагаю выпить за демократическую, дружественную Советскому Союзу Пэ-польшу и хочу высказать пожелание, чтобы советско-польская дружба стала пэ-примером для других славянских народов.

По залу пробежало недоумение, вполне понятное и разделяемое Павлом Ивановичем. Причём здесь Пэ-польша! Разве польские горняки разгромили Гитлера? Конечно, войско польское участвовало в штурме Берлина, никто не спорит, но поляки пять лет работали на Германию, производили то, что убивало наших граждан. Не в такой мере, как чехи, вдруг тоже ставшие нам друзьями, но тоже немало постарались.

– Причём тут поляки? – спросил расположившийся справа от Драчёва начальник ГОУ – Главного организационного управления – генерал-лейтенант Карпоносов, замначальника Генштаба по оргвопросам, трудолюбивый и застенчивый человек, о котором говорили: «Есть в Генштабе Карпоносов. Есть вопросы? Нет вопросов!»

– Наверное, потому, что с них мировая война началась, – ответил Павел Иванович и, увидев на лице у Карпоносова, что у того остались вопросы, добавил: – Я-то почём знаю, Арон Гершович!

Какие-то невзрачные, не имеющие никакого отношения к нынешнему собранию люди, разодетые, как на ярмарку, в национальные польские костюмы, вдруг оказались возле стола президиума и хором запели что-то крикливое, с гонором, какие-то пшиячиочи, ни в склад ни в лад, но громко и нагло, поглядывая по сторонам так, будто Минин с Пожарским их отсюда, из Кремля, и не прогоняли пинком под зад. И, главное, долго и нудно.

– Это что, хор поляков из оперы «Иван Сусанин»? – спросил Драчёв у Карпоносова, и тот на сей раз понял шутку, засмеялся.

Ну, спели один куплет и достаточно, так нет, они дальше и дальше поют своё никому не понятное, кроме Рокоссовского, и не только у Драчёва, но у всех собравшихся стало закипать негодование. Неужто мы поляков не знаем! Никогда они не станут нам братьями, их жжёт извечная и необъяснимая ненависть ко всему русскому, даже сейчас явились сюда не как народ, освобождённый нами от немецкого рабства, а как шляхтичи ставить своего круля на Москве.

Какую-то странную политику заигрывания с поляками, финнами, западными украинцами затеял Иосиф Виссарионович. Говорят, он очень любит украинские и польские песни, ну так и слушай их тихонечко на своём проигрывателе, подаренном Черчиллем, танцуй гопак-краковяк, зачем их сюда приглашать?

Ох, и намучился Драчёв с этими внезапными друзьями! Сначала чехословацкий пехотный батальон, потом эскадрилья «Нормандия», ставшая потом «Нормандией-Неман», ещё венгерская «Буда», а хуже всех польская и румынская пехотные дивизии, все жилы вытянули из Главного интендантского управления. Корми их, обеспечивай всем нужным и ненужным, обязательным и необязательным, лишь бы только белый польский орёл не вернулся под крылья чёрного немецкого, и вечные перевёртыши не стреляли бы в нас. Ладно, геройские французские лётчики, они появились в разгар Сталинградской битвы, когда никто в мире не знал, чья возьмёт. А остальные-то оборотни приползли под наши красные знамёна уже в сорок четвёртом, а кое-кто и в сорок пятом.

Молотова можно понять, почему он так перед ляхами прогибается, хочет свою вину загладить за пакт с Риббентропом. Но, во-первых, за пять лет до Молотова – Риббентропа поляки первыми подписали пакт Пилсудского – Гитлера, а во-вторых, пока мы в сорок первом и сорок втором с поляками тетешкались, полмиллиона их сражалось под знамёнами со свастикой против Красной армии. Больше чем венгров, румын и прочих европейцев. А теперь гляньте на них, поют своё непонятно что, какое-то «бочка ист пилна потшеба». Бочка им потребна, всё им мало. Смолкли наконец-то, но не потому, что совестно, а просто длинная песня иссякла. А наш Верховный, поваливший в бездну Адольфа, этого параноика, которого все боялись, гляньте-ка, тронут, чуть не прослезился, встаёт, протягивая дрожащей рукою бокал с красным вином в сторону пшеков:

– За настоящую, рабочую дружбу, которая сильнее всякой другой дружбы! За горняков наших и ваших!

В самый раз бы ему тот мундир генералиссимуса, который он с негодованием отверг, а зря, поляки любят фанаберию. Кстати, и звание, такое же как у Суворова, уговорил Сталина одобрить поляк Рокоссовский. Но Константин Константинович, скорее, исключение из общего польского правила, а мундир пошили в мастерской ГИУ пышный, со всякими завитушками, и, главное – с круглыми золотыми эполетами, как у военачальников войны с Наполеоном, бахрома свисает, в ней искорки. Смотрелось вполне оперетточно, и Сталин с юмором отнёсся к такому мундиру: «Я что, румын?»

– Не хотим пить за польскую фальшивую дружбу? – спросил Андрей Васильевич.

– У меня даже квас в горле застрянет, – ответил Павел Иванович, подавляя в себе ненависть и презрение к этим якобы братьям-славянам, пусть они даже самые что ни на есть рабочие и колхозники. Какой огромный кусок хлеба вместо того, чтобы отдать русскому солдату, пришлось выделить этим вертихвостам, зная, что никогда от них не получим благодарности. Стыдно смотреть, как они толпятся у русского стола, не забывая о своём традиционном гоноре, а всё равно есть в них что-то жалкое. И Повелеваныч повторил шутку: – А что они пели-то? Хор испуганных поляков, которых Иван Сусанин завёл в лес дремучий?

– Оно самое, – засмеялся Андрей Васильевич, коему тоже пришлось в своё время отрывать для шляхтичей кусок от родного военно-промышленного пирога. Армия Андерса через Иран переправилась в Европу и там воевала за англичан, отличилась в битве при Монте-Кассино, потеряв в ней убитыми аж целых три тысячи человек, а всем участникам украсили грудь огромными орденскими крестами. Зато под Сталинградом не полегли в ненавистную русскую землю…

Обласкав ляхов, тамада наконец-то оторвался от них и, глядя, как они с неохотой уходят от стола президиума, продолжил заикаться:

– Тэ-товарищи, сегодня среди нас нет нашего дорогого всесоюзного стэ-старосты Михаила Ивановича Калинина, который должен теперь особенно заботиться о своем здоровье.

– А что с ним? – спросил Драчёв у Карпоносова, будто не зная, и на сей раз тот тоже отшутился:

– Рыжиков переел.

– И я предлагаю, – продолжал зануда-тамада, – выпить за пошатнувшееся здоровье одного из славных пэ-представителей русского народа, старейшего члена Центрального комитета большевистской партии, Председателя Пэ-президиума Верховного Совета СССР…

Тут Сталин будто вынырнул из волны своего польского умиления и громко добавил:

– За нашего президента, за Михаила Ивановича Калинина!

– Президента… – сердито фыркнул Хрулёв, и не надо объяснять, что он имел в виду. Мол, как в США Рузвельт, тоже больной. Но Рузвельт, несмотря на свой недуг, в течение всей войны активно работал на посту руководителя государства, всего себя отдавал служению своей американской родине и даже изображал из себя искреннего друга СССР. Что не мешало ему, когда работы над созданием ядерного оружия приблизились к успеху, выступить с предложением бомбить те города Германии, к которым приближается Красная армия, мол, двух зайцев убьём – и немцев, и русских, ибо когда они вступят в город, их будет встречать смертоносная радиация.

Но Рузвельт умер, а Калинин пока жив, ещё только подозревают у него рак кишечника. И Михаил Иванович, болея всю войну, меньше принёс пользы советскому народу, чем Рузвельт американскому. Его использовали как человека-подпись, чтобы не брать на себя ответственность, все документы несли к нему визировать. Умрёт – с него и взятки гладки. Всесоюзный староста… Он что, Минин? Нет, конечно. Кто-то охотно, кто-то равнодушно выпили за человека-подпись, а воскресший Иосиф Виссарионович, перехватив у тамады его обязанности, продолжил, бодрым голосом меняя унылую тональность, заданную Молотовым:

– Товарищи! Президент, это, конечно, хорошо, но я хочу сказать, что хорошая внешняя политика иногда весит больше, чем две-три армии на фронте. Давайте выпьем за здоровье министра иностранных дел, наркома Молотова. За нашего Вячеслава!

– А в пересчёте на самолёты? – донеслось до ушей Драчёва с той стороны, где сидел Фалалеев. Архангел Фёдор пребывал явно в озорном расположении духа. Повелеваныч посмотрел на него и подмигнул другу.

Во время Сталинградской битвы Фёдор Яковлевич выступал главным представителем СССР на переговорах по вопросам создания «Нормандии-Неман» и потом взял шефство над этим боевым формированием, постоянно держал связь с Павлом Ивановичем, делал всё, чтобы облегчить ему задачи по обеспечению французских лётчиков всем необходимым.

Однако сколько французов сражалось за нас и сколько против, несопоставимо. Против нас тысячи – и легион добровольцев по борьбе с большевизмом, и отдельные отряды в составе вермахта, и французская дивизия СС «Шарлемань», целым составом воевавшая на Восточном фронте, а в Берлине с остервенением защищавшая Рейхстаг; за нас – девяносто шесть лётчиков и механиков «Нормандии-Неман», героические французские асы сбили около трёхсот немецких самолётов, сорок два француза погибло, но все они хоть немного, но спасли честь Франции, постелившейся под Гитлера. Стоило бы позвать сюда сегодня командира «Нормандии-Неман» бригадного генерала авиации Пьера Пуйяда.

И уж никак не поляков, а монголов следовало чествовать третьим тостом, вот уж кто проявил настоящую дружбу, не выставляя никаких условий. Почему не доставили в спешном порядке маршала Чойбалсана? Нужно не в Европе и Америке друзей искать, а в Монголии, Китае, Корее, стать во главе Востока, а не на задворках Европы исполнять все её капризы, постоянно прощая вероломство и предательство. Почему наши цари и вожди этого не понимали и не понимают? Александр Невский понимал, но о его правильной политике забыли. Даже, казалось бы, мудрый Сталин с надеждой смотрит не туда, откуда солнце восходит, а туда, где оно садится в волны Атлантики. И нарком иностранных дел у нас тоже западник. Чего стоит одно это чествование поляков, не принесших и сотой доли того, что дали нам для великой Победы те же монголы. Ладно, хватит о поляках, забыли. К тому же на сцену выходят следующие действующие лица спектакля.

– Предлагаю поднять бокалы за заслуги командующих войсками Красной армии в годы Великой Отечественной войны, – произнёс Сталин. – И прежде всего я хочу назвать командующего Первым Белорусским фронтом маршала Жукова, напомнить о заслугах полководца при защите Москвы, во время обороны Ленинграда. Именно маршал Жуков стал освободителем Варшавы…

Тьфу ты господи, дались им эта Варшава, эта Польша! Жуков вместе с Коневым и Чуйковым Берлин взял! Хоть у главного интенданта РККА с Георгием Константиновичем свои счёты, но огромного значения маршала для великой Победы Драчёв ни при каком раскладе отрицать не станет.

Сталин словно услышал посланное в космос Повелевановичем негодование, подавился своей Варшавой, закашлялся, начал испуганно запивать Польшу водицей, а вместо него снова заговорил Молотов:

– Все помнят, что под руководством мэ-маршала Жукова наши войска вошли победителями в Берлин. За здоровье маршала Жукова!

Тут всё застолье взорвалось дружной овацией, она понеслась под своды Георгиевского зала, как эхо к заснеженным вершинам гор, Драчёв невольно посмотрел вверх, увидел эти белоснежные вершины и понял, что он скажет, доведись ему произносить тост. Хотя вряд ли ему дадут слово. Спасибо, если произнесут здравицу в честь начальника тыла, может, тогда и про него невзначай вспомнят. Но за Жукова он обязательно поднимет бокал с белым квасом и прокричит вместе со всеми:

– Ур-р-ра-а-а-а!

– Вы бы, генерал-полковник, не очень напивались, – с доброй издёвкой посоветовал ему Хрулёв. – Нам с вами ещё Парад Победы готовить. Особенно вам. Придумали, где будете недостающие немецкие знамёна раздобывать?

– Известно где, в музеях, – орлом глянул на него Повелеваныч. – Кто их там отличит, нынешние они или исторические?

– А ведь и впрямь, – удовлетворился ответом Андрей Васильевич. – Ну, у вас и голова!

– Можно было бы, конечно, Жукова попросить, чтобы он провёл ещё одну наступательную операцию, дошёл от Берлина до Парижа, тогда бы и набрали себе знамён выше крыши, – пустился в рассуждения главный интендант. – Но мне тут диктор Левитан говорил, что народ очень недоволен был, почему никак не объявляют Победу.

– Левитан? – заинтересовался Карпоносов, выпив за Жукова и жуя расстегай с сёмгой.

– Да, Юрий Борисович Левитан, – кивнул Драчёв, тоже налегая на закуску, благо нехватки её на столах не наблюдалось. – Читали, как Суворов ответил, когда ему наши генералы стали жаловаться, что австрийцы воюют мало, а все знамёна себе захватывают?

– Если честно, то нет, – признался Арон Гершович. – У меня как-то вообще на книги времени не хватает.

– А у меня всюду есть связи, мне время в тройной порции выдают, могу найти для чтения, – подбоченился Повелеваныч. – Суворов ответил: оставьте им знамёна, мы себе ещё в бою раздобудем, а им-то бедным где взять?

– Так и сказал? – воскликнул Карпоносов и от души рассмеялся.

– Вот это ещё попробуйте, – посоветовал ему Драчёв.

– Это что? – заинтересовался начальник тыла.

– Шемая каспийская копчёная, – ответил Повелеваныч, гордясь всем, что он сумел обеспечить к столу победителей – икрой зернистой и паюсной, заливной севрюгой, керченской селёдкой, тамбовской ветчиной, салатами «Оливье» и «Весна», нельмой в белом вине, каспийской шемаей. – Попробуйте ростбиф. Ни за что не догадаетесь, из какого он мяса.

– Неужели из азовского крокодила? – вскинул брови Хрулёв.

– Нет, – оценив шутку, улыбнулся Драчёв. – Из дзерена.

– Из кого?!

– Дзерен, монгольская антилопа, Чойбалсан прислал специально к сегодняшнему застолью. Повар Протопопов отменно приготовил, устранил жёсткость.

– Это который масляный мавзолей сделал?

– Он самый.

Тридцатилетний Сергей Протопопов считался лучшим шеф-поваром Москвы, с восемнадцти лет руководил рестораном для партийной элиты, носившим скромное определение «Столовая № 21». Однажды искусно вырезал из огромного куска сливочного масла мавзолей Ленина и украсил им витрину. Тогда как раз только что деревянный заменили на каменный. Даже ёлочки вылепил из масла, смешав его с измельчённым шпинатом. Естественно, нагрянули хинц унд кунц, хотели привлечь за контрреволюцию, но партийная элита заступилась, не дала в обиду искусного повара. История сливочного мавзолея могла стать трагической, а превратилась в анекдот.

Но главным шеф-поваром сегодняшнего застолья фигурировал не Протопопов, а комиссар госбезопасности третьего ранга красавец-грузин Эгнаташвили, начальник хозяйственного отдела КНВД и личный дегустатор Сталина. Этот замечательный человек в юности выступал борцом в цирке, после революции открыл свой ресторан, а когда нэп прихлопнули, то и его прикрыли, посадили в тюрьму. Соотечественники Сталина похлопотали за Александра Яковлевича, и главный советский грузин назначил Сашико заместителем директора партийного санатория в крымском Форосе, потом – директором дома отдыха Верховного Совета в Абхазии, Эгнаташвили стал майором, а во время войны – комиссаром госбезопасности. С этих пор Драчёв тесно сотрудничал с бывшим цирковым борцом, называл его «наш грузинский Поддубный» и доверял Сашико так же, как тому доверял Верховный. Все грузинские блюда к сегодняшнему столу обеспечил Эгнаташкили, а долму и сациви даже приготовил собственноручно.

К готовке привлекли и известного кулинара ленинских Горок Спиридона Путина, который готовил ещё Ленину, потом – Крупской, а после её смерти Спиридон Иванович стал главным поваром пансионата Московского горкома партии в Ильинском, бывшем имении московского генерал-губернатора Сергея Александровича, дяди последнего царя. Так вот, с кем Травоедов в Монголии перепутал Петина, вспомнилось Драчёву.

И ещё многих отменных кулинаров удостоили чести готовить для пира победителей, но не хватало среди них одного, того, кто должен был приготовить свои знаменитые арбузовские сосиски, которые генерал-полковник Драчёв так в жизни ни разу и не попробовал. В первые годы войны для их приготовления не имелось продуктов, а потом не стало и самого Арбузова. Сначала от него перестали приходить весточки, а в сорок третьем году пришло письмо от старшего лейтенанта Зубова, в котором тот написал, что старшина Арбузов завещал ему московский адрес и просил сообщить главному интенданту Драчёву в случае гибели или тяжёлого ранения. Увы, случилось не второе, а первое, немецкая мина угодила в полевую кухню как раз в тот момент, когда Василий Артамонович готовил в ней гороховый суп с копчёной грудинкой, и его сразило наповал.

Вспомнив своего печального друга, Павел Иванович смотрел на маршала Жукова, в честь которого сейчас все поднимали бокалы и пили за его здоровье. Георгий Константинович сиял улыбкой и наградами, теснившимися на его груди – три золотые звезды Героя Советского Союза, три ордена Ленина, два Красного Знамени, многочисленные медали. И два ордена «Победа», который, так же как и орден Отечественной войны, вышел уверенной походкой из стен Главного интендантского управления. Тот же Кузнецов его и разработал, Александр Иванович, старший художник Технического комитета ГИУ РККА.

После коренного перелома в войне у Сталина родилась идея создать отдельный орден для самых крупных полководцев – «За верность Родине». А то всё Ленины да красные знамёна, а Родина где? В начале Курской битвы первый эскиз предоставило хрулёвское ведомство, его нарисовал офицер штаба Управления тыла полковник Неёлов. Но Сталину неёловский эскиз не пришёлся по вкусу, и Верховный вновь обратился к Драчёву в телефонном звонке:

– У вас хорошо работает фантазия, хорошо сделали с орденом Отечественной войны. Сделайте орден, которым мы будем награждать полководцев-победителей.

И Повелеваныч снова запряг Кузнецова. Неёловский проект имел в центре погрудные профильные изображения Ленина и Сталина, избавиться от них Александр Иванович не осмелился, и в конце октября Драчёв принёс в кремлёвский кабинет Верховного эскиз новый, интересный, но с теми же профилями.

– Опять Ленин, опять Сталин… – поморщился Сталин. – Шаблонно мыслите, товарищи. – Мне, например, очень нравится Спасская башня Кремля с красной звездой на вершине. Когда приезжаю в Кремль, всегда из окна автомобиля ею любуюсь. Нигде в мире такой нет.

– «И звёзды наши алые сверкают небывалые…» Отличная идея! – отозвался Драчёв. Он, хоть и удостоился в сентябре сорок третьего высшей награды – ордена Ленина, в глубине души чувствовал, что вождь пролетариата как символ уже малость поднадоел.

– Отличная идея… – проворчал Иосиф Виссарионович. – Прикажете мне зачислиться художником в вашем Управлении? Всё остальное прекрасно, звезда рубинового цвета, усыпанная, как росой, бриллиантами. Как там поётся? «Не счесть алмазов в каменных пещерах…» Надпись «Победа» вместо длинного «За верность Родине» тоже хорошо, лаконично. Может, так и назовём – орден «Победа»? А что? Ведь впереди у нас великая Победа, не правда ли? Что скажете, Повелеваныч?

– В этом нет никакого сомнения, товарищ Верховный главнокомандующий.

– Значит, так тому и быть. Но вместо этих двух замечательных людей пусть будет Спасская башня Кремля, а над ней сияет красная звезда. Спасская башня очень красиво будет смотреться. Ведь Спас значит Спаситель.

С этим не поспоришь, Спасскую башню главный интендант постоянно видел из окна своего кабинета и чувствовал исходящуюю от неё силу, а стрелки на её циферблате приближали великий день Победы. И андреевские кресты после прекращения бомбёжек столицы ушли со стёкол.

К двадцать шестой годовщине революции семнадцатого года мастера московской ювелирно-часовой фабрики изготовили семнадцать вариантов ордена. Предполагалось, что Сталин уже седьмого ноября кого-нибудь наградит, героев Курской битвы – Жукова, Ватутина, Катукова, Конева, Рокоссовского. Но Верховный не спешил. Вызвав Драчёва за месяц до праздника, внимательно осмотрел предложенные на выбор ордена и указал:

– Вот этот. Изготовьте штук двадать-двадцать пять к Новому году. В этом году, мне кажется, мы ещё не добьёмся окончательной победы над Гитлером. Так что, не спешите, есть время. На Монетном дворе будете изготавливать?

– Никак нет, товарищ Сталин, на московской ювелирно-часовой. Мастер высочайшей квалификации Казённов. На Монетном дворе нет ювелирки.

– Пусть фон сделает не золотистым, а небесно-голубым. Ведь победа знаменует собой наступление чистого мирного неба над головой. Думаю, хорошо будет смотреться. Завтра ещё раз ко мне загляните и покажите. Присаживайтесь, чайку попьём, потолкуем.

Сколько Драчёв ни бывал в сталинском кабинете Кремля, ни разу не удавалось уйти быстро. Сталину нравилось спокойствие главного интенданта, свойственное людям, уверенным в том, что они правильно исполняют свой долг, и их не в чём упрекнуть.

Казённов исполнил пожелание, и заказчик остался доволен:

– Видите, как чистое голубое небо заиграло? Победа – это мир, счастье, благодать. Помню, в Великом славословии поётся: «На земле мир и в человецех благоволение». Запускайте в производство.

В течение месяца изготовили двадцать два ордена Победы, усыпанных бриллиантами из Гохрана, их ещё в двадцатые годы извлекли из императорских орденов и других дореволюционных наград. Всё-таки, подготовились к годовщине Октября. Мало ли, что удумает Верховный. После освобождения Орла, Белгорода и Харькова Красная армия провела наступательную операцию «Суворов» по освобождению Смоленска. Вскоре из вражеских когтей вырвали Донбасс и Киев, вот только на Крым не хватило сил.

Зимне-весенняя кампания сорок четвёртого оказалась весьма успешной, в результате четырёх месяцев наступления Красная армия освободила всю Правобережную Украину и вышла к западным границам СССР. А на северо-западе наши войска захватили Новгород и сняли, наконец, проклятую блокаду Ленинграда. Началась Крымская наступательная операция, на сей раз ставшая успешной.

В сорок четвёртом, наконец-то, по-настоящему запахло Победой, как в марте ещё лежат снега, но уже начинает полноценно ощущаться запах приближающейся русской весны, которую всегда ждёшь, ждёшь, ну когда же ты?!