И началась новая жизнь, необычная, монгольская. Конечно, для экзотики не хватало, чтобы их поселили в юрте, но и без юрт хватало приятных неудобств.

Русская колония возникла в Урге, как до 1924 года назывался Улан-Батор, ещё в XIX веке, после открытия российского консульства, и состояла из купцов, в основном занимавшихся заготовкой и продажей рыбы, овечьей и верблюжьей шерсти. Русские, живущие в Монголии, стали называть себя монголёрами. Они учили местных жителей сеять хлеб, косить сено, носить зимой валенки, делать прививки от оспы, даже молиться Иисусу Христу, появился приход при храме Святой Троицы, и некоторые монголы соглашались принять православие. После установления новой власти, во всём подражавшей власти большевиков, большинство монголёров бежало в Манчжурию, а некоторые и дальше – в Америку, но с начала тридцатых годов заработала советско-монгольская золотодобывающая концессия, и хлынул новый поток монголёров, в северной Монголии появились русские поселения, из которых самое известное – посёлок Корнаковка на месте бывшей усадьбы кяхтинского купца Корнакова.

И вот теперь, после заключения советско-монгольского договора о военной помощи, семейство Драчёвых попало в новую волну монголёров, состоящих из военных и их семей. Впрочем, с семьями мало кто приезжал, это Повелеваныча прислали сюда всерьёз и надолго, в основном, как Шипов, военспецы прибывали не на постоянное жительство, а в командировку. И жили они не в столичных квартирах, а по месту дислокации войск. Вот как раз-таки в юртах.

Первое лето в Монголии – сплошное удивление. Поначалу не знали, куда себя девать, а потом пошли ягоды и грибы, коих в окрестностях Улан-Батора немереное изобилие, а местные не собирают, на сбор грибов вообще смотрят, как на сумасшествие. А Мария Павловна не могла мириться с таким неведением, нажаривала огромными сковородами белые, моховики и маслята и носила угощать:

– Да вы только попробуйте, как это вкусно!

Пробовали и удивлялись: надо же, какие эти русские причудливые, научились есть то, чем только лесные зверьки питаются. Многие нос воротили: нам это ни к чему, а многие тоже стали увлекаться сбором грибов и их приготовлением.

Как и положено, 11 июля в Улан-Баторе начался всенародный праздник наадам. Чойбалсан пригласил всё семейство Драчёвых, и накануне произошла ссора с Натой и Гелей. Две озорницы между собой называли маршала Колбасаном. Им:

– Перестаньте!

А они продолжают: Колбасан да Колбасан.

– Вот только попробуйте его так назвать! Уж я придумаю для вас наказание!

Вроде бы угомонились, бормочут:

– Не Колбасан, а Чойбалсан. Не Колбасан, а Чойбалсан…

Но всё равно хихикают:

– Чай, колбаса, вот и Чойбалсан.

Отец рассвирепел:

– Вас предупредили! Учтите! Наказание будет строгое.

Полное название этого ежегодного монгольского гуляния – эрийн гурван наадам, что означает «три мужских игрища».

– Первое игрище – бухэ барилдаан, по-вашему борьба, – объяснял Чойбалсан, располагаясь вместе с Драчёвым под шатром для особых гостей фестиваля. – Однажды на пиру Чингисхан предложил побороться двум одинаково сильным баатарам Бэлгудэю и Берибуке. Они боролись-боролись, боролись-боролись, и ни один другого не мог победить. «Ладно, – сказал Чингисхан, – тогда пусть скачут, и кто первым доскачет вон от того холма до моих сапог, тот победил». Так появились мори урилдаан – скачки. Поскакали два баатара, и оба одновременно коснулись рукой сапог величайшего, Бэлгудэй левой рукой правого сапога, а Берибуке правой рукой левого сапога. – Тут Чобалсан своей правой рукой похлопал сапог левой ноги Павла Ивановича, и тот смутился, поскольку не являлся Чингисханом. А маршал продолжил рассказ: – «Раз так, – сказал Чингисхан, – пусть теперь будет сурхарбаан. И кто из лука погасит свечку в моей руке, тот и победитель. Взял две свечки, зажёг и встал вот так, как Иисус Христос. В одной руке свечка горит, и в другой руке свечка горит».

– И они оба погасили? – догадался Павел Иванович, глядя на то, как Чойбалсан раскинул в разные стороны руки, будто и впрямь Иисус Христос распятый.

– Откуда ты знал! – от души засмеялся маршал и погрозил Драчёву пальцем: – Ты всё знаешь! А скажи, что было потом?

– Потом? – задумался Павел Иванович. – Потом монголы стали каждый год проводить игры мужчин. Борьбу, скачки и стрельбу из лука. В память о Чингисхане, величайшем завоевателе всех времён и народов.

– Правильно, – кивнул Чойбалсан. – Тот памятный пир происходил в одиннадцатый день месяца долдугаар, по-вашему июля. И монголы особо чтут долдугаар сарын арван нэгэн. Одиннадцатое июля. Именно в этот день и начинается наадам. В первый день – бухэ барилдаан.

– Борьба, – сказал Драчёв.

– Правильно. Второй день?

– Скачки на лошадях.

– Правильно. Мори урилдаан. А в третий?

– Сурхарбаран.

– Какой тебе баран! – засмеялся маршал. – Сурхарбаан.

– Извиняюсь. Стрельба из лука.

– Не извиняйся. Ты в каком году родился?

– В восемьсот девяносто седьмом. Двадцать девятого января. В следующем году сорок лет будет.

– А я в девяносто пятом. Восьмого февраля. Мне уже сорок два. Так что, я твой старший брат. По-монгольски – ах.

– Ах?

– Ах – брат. Я твой ах, а ты мой дуу, младший брат. Смотри, смотри, начинается!

И они стали смотреть состязания борцов. На другой день Павел Иванович взял с собой Марию Павловну, Нату и Гелю смотреть скачки. Строго приказал им вести себя чинно, благородно, эмоции сдерживать, и они выполнили приказ отца. Лишь однажды Геля не выдержала, захихикала:

– Какие у них лошадки мелкие! Не то что у нас.

– Зато выносливые, – сказала Мария Павловна. – На таких лошадках монголы завоевали всю Азию и половину Европы.

– Молодец, дывынтындант! – услышав это, восхитился маршал. – Какая жена умная у тебя! Умная, прямо как монголка. – Он всмотрелся в лицо Марии Павловны. – И похожа на монголку. Монгол эмэгтей. Уважаемая, у тебя в роду были монголы.

– Не было, – смутилась Мария Павловна.

– А я не спрашиваю, я говорю. Были.

На третий день состязались лучники, и Драчёв снова взял с собой жену и дочерей. Чойбалсану явно понравилась Мария, и он хорохорился:

– Знаете, что значит моё имя? Чой – держит. – Он показал, будто бы держит в пальцах пиалу. Балсан – величие. – И он набрал полную грудь воздуха, словно намереваясь сдуть всех, кто там состязался в стрельбе. – То есть держащий величие. Я держу величие Чингисхана и Сухбаатара. Хотите, покажу, как они стреляли из лука?

– Хотим, хотим! – ответили Ната и Геля.

И он отправился к стрелкам, одетый в длинный шёлковый халат дээл ярко-синего цвета, препоясанный алым кушаком, в бархатной шапочке хилэн малгай с отворотами и тонкой башенкой. Под подбородком хилэй малгай подвязывалась так, что башенка торчала под наклоном вперёд.

– Смешная у него шапочка, – хихикнула Геля.

– Цыть! – строго осадил её отец.

Состязающиеся стреляли из лука по чучелам быков, но когда к ним спустился Чойбалсан, чучела заменили живыми быками, и Павел Иванович попросил жену пойти с детьми прогуляться подальше от зрелища.

– Я поняла, – сказала Мария Павловна и постаралась побыстрее исполнить волю супруга.

Дальше всё происходило, как в сказке. Лучники стреляли по быкам, кто-то попадал в шею, кто-то в голову. Некоторые быки, истекая кровью, бились, пытаясь освободиться, другие падали замертво, и зрители издавали одобрительные вопли. Наконец, маршал взял в руки лук, глянул туда, где сидел Драчёв, и помахал ему, но, приглядевшись, не увидел Марию Павловну и нахмурился. Медленно стал натягивать тетиву, краем глаза поглядывая, не появится ли она. Наконец, прицелился и пустил стрелу точно в глаз быка. Бык вздрогнул всем телом и рухнул, даже не пытаясь стряхнуть с себя смерть. Зрители пришли в настоящее неистовство. Вопили:

– Чойбалсандаа баяр хурдэгэ-э-э! Хёэ-э-э! Хёэ-э-э! Хёэ-э-э!

По окончании третьего дня состязаний состоялся том баяр – грандиозный пир, которому сопутствовала и том уух – большая попойка. Всех приглашали к столам, лучами разбегающимся от пылающего костра, на котором, поворачиваясь вокруг вертела, запекалась туша верблюда.

– Ну что тут было? – спросила Мария Павловна, вернувшись вместе с Натой и Гелей.

– Он попал стрелой быку в глаз, – ответил ей прямо в ухо Павел Иванович. – Убил с одного выстрела.

– Я так и знала.

– Уважаемая жена моего друга, где же вы были? Почему не видели, как я стрелял? – первым делом обиженно спросил Чойбалсан.

– Почему же не видела? Видела. Это был самый меткий выстрел, какие я только наблюдала в своей жизни. Прямо в глаз! И сразу наповал! Где вы так научились стрелять?

– Меня научил великий Сухбаатар, – гордо ответил маршал.

– А я думала, сам великий Чингисхан.

– Чингисхан научил Сухбаатара, а Сухбаатар научил меня, – засмеялся маршал, весьма довольный словами жены своего русского друга. – Угощайтесь, дорогие гости. Вот это бууз – большие пельмени, вот это хоторгойн шухан, по-вашему кровяная колбаса, а лучше всего отведайте хуушуур, их готовил лучший тогооч во всей Монголии.

– Тогооч это повар?

– Повар, повар. Отведайте.

И они первым делом стали есть хуушуры – монгольские чебуреки, вдвое меньше по размерам, чем наши крымские.

– У-у! Как вкусно! – воскликнула Геля.

– Баярлала! – восхитилась Ната.

– Э, да ты уже знаешь монгольский! – засмеялся держатель величия. – Ну как вам? – обратился он к Марии Павловне.

– Очень вкусно, – похвалила она. – Похоже на чебуреки, только маленькие. Могу приготовить точно такие же.

– Такие же, как готовит знаменитый Аюшийн Тарвас? Да он лучший тогооч во всей Монголии!

– Обещаю, что приготовлю даже лучше, – топнула ногой Мария Павловна, и муж взял её под локоток, но она осталась непреклонна: – Приготовлю!

– Хорошо хорошо, пусть, – смеялся Чойбалсан. – Дело мастера боится.

– А где вы так хорошо научились говорить по-русски? – сменила тему спорщица. – Вряд ли вас научил Сухэбатор, а Сухэбатора – Чингисхан.

– Нет, уважаемая жена моего друга. Сухбаатар мало говорил по-русски. И думаю, Чингисхан вообще не говорил по-русски. Но я легко изучаю языки. С семи лет изучал тибетский, а в семнадцать поступил в школу русской и монгольской письменности, а оттуда меня направили в Иркутск, в учительский институт, где я уже основательно научился говорить по-русски и даже изучил немецкий язык.

– В Иркутск?! – воскликнула Мария Павловна. – Да ведь я родом из Иркутска и выросла там, гимназию окончила.

– Я в Иркутске её впервые увидел и сразу влюбился, – поспешил вставить Павел Иванович. – Когда с Красной армией отвоевал этот город у белых.

– Да вы что! – удивился маршал. – То-то я вижу, лицо мне знакомо. Обязательно я вас видел в Иркутске.

– А вы когда там учились?

– С четырнадцатого года по семнадцатый.

– В четырнадцатом мне было четырнадцать, а в семнадцатом семнадцать, ну надо же! – радовалась Мария Павловна.

– Теперь я точно вижу, что вас видел в Иркутске.

– Вполне возможно, ведь я училась в гимназии на Дворянской, а учительский институт располагался в двух шагах на Нижней набережной.

– Точно! – хлопнул себя ладонями по коленям Чойбалсан. – Друг мой дывынтындант, извини, но я твою жену раньше видел и раньше, чем ты, влюбился в неё. Вот так Нижняя набережная, а вот так стояла гимназия. Правильно?

– Правильно.

– Я даже разволновался! – Маршал достал из голенища сапога трубку, насыпал в неё табака из кисета, висящего на кушаке, раскурил и стал пускать вокруг себя облака дыма. – Друг мой, – толкнул он локтем Павла Ивановича, – не хочешь ли? – И протянул ему трубку.

– Извини, миний найз, не курю, – ответил Драчёв, впервые жалея, что не курит.

– Э, что за муж у тебя, скучный! – рассмеялся держатель величия. – Не пьёт, не курит, матом не ругается. А вот мы с товарищем Сталиным и пьём, и курим, и ругнуться умеем.

– Не надо нам, чтоб он пил, курил и матом ругался, – сердито сказала Ната. – Вы, товарищ Колбасан… Ой! – Она покраснела, зажала рот ладонью, потом поспешила исправиться: – Вы, товарищ маршал Чойбалсан, не соблазняйте нашего папу. Простите, пожалуйста! – Она чуть не расплакалась.

– Как ты меня назвала? Колбасан? – И маршал разразился точно таким же хохотом, как после произнесения повелительного наклонения глагола «ховать».

Муж и жена Драчёвы готовы были хоть сейчас под землю провалиться и встретиться там с Сухэ-батором, Чингисханом, да хоть с бароном Унгерном.

– Ната! Как не стыдно! – пламенела с головы до ног Мария Павловна. – Немедленно извинись!

– Да я извинилась! – И слёзы всё-таки брызнули из глаз одиннадцатитилетней девочки.

– Не надо, уважаемая, не ругайся, – заступился маршал. – Если я Колбасан, то я очень вкусный. Маршал Колбасан! У-у-у-ха-ха! – потешался вождь монгольского народа, радуясь всему на свете. После того как он попал стрелой в глаз быку, его явно ничем нельзя было сбить с великолепного настроения. – Всё, погодите налегать на бузы и хуушуры, – предупредил он гостей. – Оставьте место в животе. Сейчас вот-вот подадут жареного верблюда. Вы ели когда-нибудь жареного верблюда?

– Не ели, – сказала Мария Павловна.

– Даже не мечтали, – сказал Павел Иванович, ощущая на спине липкий пот после того, как дочка назвала маршала Колбасаном.

– Я не буду жареного верблюда, – заявила Геля, решившая, как видно, сегодня вместе с сестрой свести родителей на тот свет. – Верблюды такие хорошие! Они всё возят, зачем же их есть? И они колючки едят, у них мясо должно быть колючее.

– Да что ты, деточка, у них мясо вкусное-превкусное, – схватил её за талию держатель величия и стал слегка подбрасывать. – Вот так, вот так, чтобы место в животе улеглось. А у меня старший мальчик, а младшая тоже девочка. И жена очень красивая. Точь-точь, как у тебя, друг мой дывынтындант. Жаль, что ты не пьёшь и не куришь.

Жареная на вертеле верблюжатина и впрямь оказалась необычайно вкусная, мягкая, сочная. Похожа на конину, но по мягкости – на нежную телятину.

– Очень полезно, – весело работая челюстями, нахваливал Чойбалсан. – Особенно попробуйте мягкие ступни. Помогает молодости. Будешь есть верблюда, никогда не состаришься. И жена будет всегда тобой довольна. Моя жена мной очень довольна. А как она похожа на мою мать! Вот у тебя, дывынтындант, отец и мать живы?

– Живы и здоровы, – ответил Драчёв. – Живут в Осе. Город такой.

– Оса это пчела, – сказал Чойбалсан.

– Что вы, товарищ, – умехнулась Ната. Только бы снова не назвала его Колбасаном! – Оса это оса, а пчела это пчела. Они даже к одному отряду не относятся.

– Наточка, попробуй верблюжатинки, – попытался отец заткнуть ей рот пищей, пока она ещё чего-нибудь не ляпнула. – Геля, а ты почему не ешь?

– Не хочу, она колючая, а верблюдики такие милашки!

Держатель величия продолжал веселиться, покуривая трубку и попивая архи. Стоило дождаться, когда он отвлечётся, и отправить жену и детей домой, но он никак не отвлекался, а пялился на Марию Павловну, вероятно сравнивая её со своими женой и матерью.

– У тебя сколько братьев и сестёр? – спросил он Драчёва.

– Семь братьев – Александр, Семён, Василий, Иван, Михаил, Николай, Дмитрий и три сестры – Нина, Елена, Лидия.

– И все живы?

– Старший Александр погиб на войне с Польшей.

– Всё равно много осталось. А нас три брата. А отца никогда не было. Мать от разных мужчин рожала. Думаешь, почему я Хорлогийн? Это не отчество, а матчество. Мать звали Хорлога. Вот у Сухбаатара отец был Дамдин, по нему отчество – Дамдины Сухбаатар. А у кого отца не было, дают матчество по имени матери. Я – Хорлогийн. Эх, брат, ты не знаешь, как это без отца расти! – И он вдруг всплакнул и обнял Драчёва, прижался к нему, как беззащитное дитя. Ната и Геля пожалели его, подошли и обняли. Чойбалсан погладил их по головкам, встрепенулся, глянул орлом: – А что это у нас песня не звучит! – Он хлопнул в ладоши и приказал петь песню о Чингисхане, и сам принялся подпевать.

– О чём эта песня? – спросила Мария Павловна, когда пение затихло.

– О том, что не важно, кто твой отец, а важно то, кто ты, – ответил держатель величия. – В Монголии постоянно пытаются возродить обычай почитать человека за его предков, по роду-племени. Но когда появляется великий правитель, он отменяет этот вредный обычай и выше всего ставит то, какие у человека качества. В песне и поётся о том, как Чингисхан ценил людей по их достоинствам, а не по знатности. Ведь таким же был в России царь Пётр. И такой же сейчас Сталин. Я тоже не смотрю, у кого какой отец или дед, а какой ты сам, какую пользу приносишь. Так ты говоришь, приготовишь хуушуры лучше? – с вызовом спросил он Марию Павловну.

– Завтра же, – тоже с вызовом ответила она. – Во сколько принести?

И на другой день ни свет ни заря она уже месила тесто, рубила сечкой в деревянной ступе баранину и говядину, лук и чеснок, петрушку и укроп и ещё что-то секретное из потайного мешочка, который она привезла с собой из Новосибирска. Растапливала на огне костра бараний жир, покуда казан не заполнился им наполовину. Девочки хоть и сони-засони, а проснулись посмотреть на мамину стряпню. Хотели даже помочь, чтобы заслужить отмены наказания. По возвращении с праздника отец объявил, что на год лишает их сладкого, а мать его поддержала, хотя и добавила: «Не на год, но на полгода точно».

– А мама шуры-муры готовит, – сказала Ната пробегающему мимо отцу, Павел Иванович спешил по делам и не сразу понял:

– Какие шуры-муры ещё? А, хуушуры? Не шуры-муры, а хуушуры.

– Во-во, это самое.

– Смотри, мать, не осрамись, обещала приготовить вкуснее, чем лучший тогооч Монголии.

– Иди, куда шёл, отец! – возмутилась Мария Павловна. – Обещала, значит, выполню, моё слово – как монгольское «да».

– Ну ладно, через три часа приеду и пойдём угощать Чойбалсана.

– Колбасана, – не сдержалась и захихикала Ната.

– Ну-ка там! – топнул ногой отец. – На два года оставлю без сладкого! Это плохая шутка. Всё равно что Сталина назвать… А то я буду звать тебя Надей. Может, хотите, чтоб меня расстреляли?

– Не надо! Конечно, он Чойбалсан. На ихний чай с маслом похоже: чай-пей-сам. Всё, молчу, молчу! Конечно же Чойбалсан.

– Был такой завоеватель Тамерлан, – вмешалась мать. – Он приказывал болтунам отрезать языки и говорил: «Твой главный враг – язык, и я избавляю тебя от главного врага».

Вчера держатель величия велел принести хуушуры в полдень, когда он будет после пиршества отпаиваться кумысом. И точно в полдень жена в сопровождении мужа отправилась с полной корзиной монгольских чебуреков, от которых шло такое благоухание, что дух захватывало. Девочек заперли дома в качестве наказания.

Чойбалсан жил там же, где и работал, в здании комиссариата обороны на площади Сухэ-батора, по-монгольски Сухбаатар дуурэг. Пройдя через множество постов охраны, муж и жена дошли, наконец, до большой комнаты, в которой на ковре восседал руководитель страны, монгольский Сталин. Он пил кумыс и выглядел слегка опухшим после вчерашнего, но вполне бодрым и даже грозным. Жестом пригласил гостей разделить с ним завтрак.

– Если и впрямь хуушуры окажутся лучше, награжу по достоинству.

– А если нет, прикажешь казнить? – спросила Мария Павловна.

– Просто огорчусь, – вздохнул он, явно не предвидя победы русской женщины над лучшим тогоочем.

– Не будет огорчения, – уверенная в себе произнесла русская женщина, снимая с корзины полотенце и протягивая двумя руками угощение.

Чойбалсан взял один чебуречик, внимательно посмотрел на него, будто определяя, живой он или нет, потом понюхал и, наконец, откусил. На лице у него вспыхнуло удивление:

– Что это? И впрямь вкуснее! С них не капает жир, но при этом они сочные, и вкус такой необычный и приятный. Как по-русски говорится, аромат. Ты уже пробовал, Павел Иванович?

– Конечно, я не мог не попробовать, прежде чем нести. Мне понравилось, но не мне определять, насколько они лучше или хуже монгольских.

– А в чём тут секрет?

– Секрет на то и секрет, – сказала Мария Павловна.

– Что, даже мне не откроешь?

– Даже тебе. Но твоей хозяйке открою, чтобы она могла тебя угощать. Если, конечно, тебе понравилось.

– Мне очень понравилось! – воскликнул Чойбалсан, хватая второй чебуречик и торопливо откусывая от него половину, словно боясь, что отнимут. – Сейчас я позову жену.

Жена явилась не сразу, а лишь с третьего зова. Видно, наряжалась и прихорашивалась. На ней был дээл изумрудного цвета, а на голове не хилэн малгай, а белый французский берет, и пахнуло от неё волной французских духов. Маленькая, миловидная, кругленькая, по-своему красивая, но хоть убей ничуть не похожа на Марию Павловну, а Мария Павловна не похожа на монголку, хоть и широкие скулы. Она поклонилась гостям и кротко подсела к завтраку, но при этом глянула таким гордым взором, что не осталось никакого сомнения – это жена держателя величия. Чойбалсан указал ей на хуушуры и долго что-то рассказывал, как видно, историю их появления тут. Жена вскинула бровь, мол, ну-ну, знаем мы таких, осторожно взяла чебуречик, понюхала, рассмотрела, откусила совсем чуть-чуть, потом ещё чуть-чуть и стала уплетать за милую душу. Чойбалсан рассмеялся:

– Ну, ваша победа!

Жена что-то спросила его, и он перевёл:

– Спрашивает, в чём секрет. Почему они не сочатся жиром и что добавлено внутрь?

– Ладно, открою, – смилостивилась Мария Павловна. – Я после жарки оборачиваю их влажным полотенцем и немного томлю в остывающей печи. А в начинку добавляю… – И она протянула жене Чойбалсана мешочек. Та взяла, открыла, понюхала, улыбнулась и спросила:

– Энэ ю вэ?

– Спрашивает, что это.

– Ладно, скажу. Это сибирский кмин. Семена сибирского кмина. У вас он тоже растёт, но надо искать.

– Тмин? – переспросил Чойбалсан.

– Не тмин, а кмин. К-мин, – поправила Мария Павловна.

– Поможешь искать?

– Помогу.

Чойбалсан снова рассмеялся, съел третий чебуречик, запил кумысом и громко хлопнул в ладоши, после чего в комнату внесли пышный наряд – дээл вишнёвого цвета, шитый золотыми узорами и усыпанный драгоценными камнями, ярко-оранжевый кушак и высокий головной убор, тоже вишнёвый, с боков свисают жемчужные нити, а ещё справа и слева как бы рога из чёрного конского волоса, препоясанные золотыми запонками.

Одетая во всё это, Мария Павловна предстала в особой красе, и теперь действительно сделалась похожа на монголку. Чойбалсан качал головой, цокая языком, жена его улыбалась, то и дело нюхая мешочек с сибирским кмином, явились музыканты и заиграли на народных инструментах, щипковых и струнных, жены стали танцевать – сначала жена Чойбалсана, потом жена Драчёва, мужчины сидели и хлопали в ладоши, а маршал пояснял дивинтенданту:

– Это наряд очень высокопоставленной женщины, пусть она надевает его по праздникам. А тебе сейчас тоже подарим дээл. Два дээла. Один на праздники, другой чтобы ходить. Гораздо удобнее, чем ваша одежда.

Потом он взял у одного из музыкантов его трёхструнный инструмент, нечто среднее между гитарой и бабалайкой, и стал сам играть, а Мария Павловна воскликнула:

– Вспомнила! Вы приходили к нам в гимназию играть на этой длинной балалайке вместе с другими монгольскими студентами.

– Это не балалайка, а шанза, уважаемая, – улыбнулся Чойбалсан, не переставая играть.

– Только вы тогда были… – И она провела по щекам пальцами, как когда показывают худого.

– Правда, – засмеялся маршал. – Это я сейчас стал мордатый. Я тоже помню, как мы ходили играть к вам в гимназию и потом долго спорили с ребятами, русские девушки красивее монгольских или нет. А я говорил, что такие же красивые. Ну-ка, сделайте так. – И он указательными пальцами оттянул себе уголки глаз, как когда русские показывают японцев, китайцев или монголов. Мария Павловна послушалась, и он снова захохотал: – Монголка! Как есть монголка! Дывынтендант, посмотри на мою жену и на свою. Как две капли сестры!

Домой Драчёвы вернулись с дорогими подарками, и девочки огорчились:

– Ну вот, сами ходите, а нас не берёте!

– Это вам Колбасан подарил? Ладно, ладно, не Колбасан. Чой-то там.

– Ната!

– А Сталина, знаете, как можно переделать? Всё, всё, молчу!

– Вот и молчите обе.

– А смешно он сказал: «Как две капли сестры», – со смехом вспомнила Мария Павловна.