Смешно всё это вспоминать. Смешно и тоскливо. Потому что они там далеко, снова живут в Новосибирске, а он здесь, в подмосковном Архангельском, где ему уже вот как осточертело, хорошо, что скоро конец его отпуску и лечению. Последний сеанс гирудотерапии, последний приём сухой углекислой ванны. За десять дней плавания в бассейне, катания на лыжах, прогулок по великолепному архитектурно-парковому ансамблю, в сравнении с которым Версаль чепуха, Павел Иванович воскрес и окреп. А оттого и тоска его глодала сильнее. Потому что в конце прошлого года он и чувствовал себя плохо, и выглядел больным и уставшим, не хотелось, чтобы жена и дочки видели его таким; но теперь он чувствовал себя прекрасно, выглядел подтянутым, спортивным, сильным и жилистым мужчиной лет тридцати пяти не более. Вот бы сейчас приехали девочки и Мария! Увидели бы, какой он бравый, полный жизни, готовый к любым нагрузкам!

– Вам наша архангельская шарашка здорово пошла на пользу, – похвалил Туполев, когда они вышли в очередной раз прогуляться по подмосковному большому Версалю.

– Скоро уже расстанемся, а вы так и не рассказали про табак для фронта, – обиженно припомнил Кунц.

– А что тут рассказывать, – вздохнул Драчёв. – Человечество привыкло ко всевозможным стимуляторам – алкоголю, наркотикам и табаку. Это словно три головы Змея-Горыныча. Вот я дожил до сорока четырёх лет и ни с одной из этих голов не подружился.

– Даже ни разу не пробовали? – спросил Фалалеев. – Трудно в такое поверить.

– Пробовал и то, и другое, и третье, – честно признался Павел Иванович. – Но ко всему у меня стойкое отвращение. Табак пробовал – дрянь какая-то, непонятно, зачем люди курят. С наркотиком меня без моего ведома познакомил шаман в Монголии, я чуть концы не отдал. А от спиртного у меня сразу башку сносит, такое вытворяю… И потом эта башка безбожно болит, когда на своё место возвращается.

– А при этом вам же самому приходится водкой и табаком снабжать нашу доблестную армию, ай-яй-яй! – укоризненно покачал головой Станислав Юрьевич. – Как нехорошо!

– А куда денешься? – вздохнул будущий главный интендант Красной армии. – Работа у меня такая, снабжать всем, чего требуют вооружённые силы. Даже не могу выступить с осуждением, поскольку даже Сталин любит выпить, а курит вообще много.

– Трубку.

– Не только. Ещё и папиросы, и даже сигары. Но в случае с войной, то на войне, я считаю, табак меньше вреда приносит. От него не пьянеют и не совершают ошибок. Единственное, что враг по дымку может определить местонахождение бойца, а ночью – по огоньку. Но, к сожалению, и против этого не попрёшь, врачи признают, что в боевых условиях только табак снимает напряжение, притупляет нервы. До войны в нормы питания красноармейцев курево вообще не входило. Но двенадцатого сентября сорок первого года ГКО выпустил постановление о новых продовольственных нормах суточного довольствия личного состава РККА, и в эти нормы включил табачные пайки. Двадцать граммов махорки в сутки, три коробка спичек и семь книжек курительной бумаги в месяц. Всё только для действующей армии, а для строевых и запасных частей – шиш с маслом.

– Сливочным или постным? – не упустил случая пошутить Кунц.

– И с тем, и с другим, – ответил Драчёв и продолжал: – В запасных частях где-то двадцать пять процентов состава некурящие, а вот на фронте таковых становится пять процентов. Хоть малость, да успокаивает. Я, когда отступал вместе с армией в прошлом году, не раз задумывался: а не покурить ли? Меня особенно завораживало, как солдат берёт клочок бумаги, делает лодочку, насыпает туда аккуратно махорку и весьма искусно сворачивает. Ещё заманчиво звучит, когда, пообедав, солдаты курят и говорят: «Покурил – обед закрепил». Но я проявил силу воли. Да и кашляющих среди курильщиков много. Такому надо затаиться в засаде, враг рядом проходит, а тебя кашель нестерпимо распирает. Думаете, мало, кто на таком погорел?

– Это во многом зависит от качества табака, – сказал Фёдор Яковлевич.

– Возможно, – кивнул Павел Иванович. – От иного такая вонь, что даже я, некурящий, закашляюсь. Например, филич, то есть филичевый табак. Делается из черенков табачных листьев и всяких обрезков, порой совершенно, как говорят бойцы, некурибельных. Когда дело дрянь, дым от этого барахла яркое тому свидетельство. Зато, когда приезжаешь в часть, а там вполне приятно пахнет хорошей махоркой, моршанской или бийской, значит, тут всё благополучно. Или когда из офицерского блиндажа дым «Казбека» или «Беломора».

– Вы, некурящий, научились их различать? – рассмеялся Андрей Николаевич.

– Представьте себе, – улыбнулся Павел Иванович. – Научился. Я, самый яростный противник никотина, всё же понимаю нужду солдата и офицера в куреве. Переживаю, что не хватает спичек, что отсутствует налаженное производство зажигалок и бойцам приходится довольствоваться трофейными, если повезёт. А если не повезёт, голь на выдумки хитра, придумали самопальное изделие, которое в армейском быту называется…

– Катюша, – вставил своё слово Фалалеев.

– Совершенно верно, – кивнул Драчёв. – В честь БМ–13, системы бесствольной реактивной артиллерии.

– Которую изобрёл начальник Реактивного института Костиков, – вставил Кунц. – К этому делу я имею непосредственное отношение.

– Наверняка имеете, – вдруг сердито взвился Туполев, и его речь заискрилась жгучими матерными словечками. – Ваш Костиков числился начальником отдела жидкостного ракетного двигателя, но хотел встать во главе всего института и спелся с Ежовым, накатал телеги на подлинных отцов-основателей советской ракетной мысли – Клеймёнова, Лангемака, Королёва, Глушко, и их всех арестовали, а он занял кресло главного инженера Реактивного института. Это счастье, что Серёжу Королёва и Валю Глушко не расстреляли, дали им возможность работать в шарашках. А выдающихся Ивана Клеймёнова и Георгия Лангемака, вообще создателя первых советских реактивных снарядов, расстреляли, сволочи! Они подошли к созданию БМ–13, которую в народе назвали «катюшей». А их за это к стенке! Клеймёнову было тридцать восемь, Лангемаку тридцать девять. Сколько пользы они бы принесли нам сейчас! Это как понимать, я вас спрашиваю?!

– Тише вы, Андрей Николаевич, – опешил Станислав Юрьевич. – Что это вы так разъярились? Мы же с вами на отдыхе.

– Мы на отдыхе, а великие люди, которые могли приносить пользу, в земле сырой отдыхают, – не унимался Туполев, взбешённый тем, что создателем «катюши» Кунц назвал не того, кого следовало назвать. – И ваш Костиков, когда на Москве была паника в октябре прошлого года, первым бросил один из самых секретных институтов и бежал в неизвестном направлении. При этом оставив на произвол судьбы всё институтское имущество и секретнейшие документы.

– Откуда вы знаете? – уже зло спросил Кунц.

– Да уж знаю, – покачал головой великий авиаконструктор. – И вы тоже это прекрасно знаете.

– Герой Социалистического Труда генерал-майор Костиков никуда не сбежал, – сквозь зубы произнёс Станислав Юрьевич. – А вместе с Реактивным институтом эвакуирован в Свердловск.

– Ага, когда протрезвел и понял, что если поймают – крышка, – с трудом смиряя гнев, пыхтел Андрей Николаевич.

– А вы… Вот вы лично… – горел негодованием возможный стукач.

– Так вот, про ту «катюшу», которая солдатское огниво, – как ни в чём не бывало продолжил Павел Иванович. – Берут металлическую трубку, в неё – фитиль из туго скрученных толстых ниток, его пропитывают горючим и поджигают с помощью обломка напильника и кремня. Чирк! – летят искры, фитиль загорается, бери и прикуривай.

– Костиков у него! – пробормотал Туполев и дал короткий совет, что надо сделать с матерью этого Костикова.

– Андрей Николаевич, вы меня перебиваете, – строго одёрнул его Повелеваныч, стремясь уйти от разговора, уже изрядно вскормившего стукаческие аппетиты Кунца. – В итоге, продукт солдатской смекалки оказался надёжнее, чем спички и зажигалки. Прямо хоть серийное производство налаживай.

– Может, и впрямь? – усмехнулся Фалалеев.

– Кстати, о сигаретах, – вспомнилось Драчёву. – Помимо всего прочего, мы договорились с американцами о поставках нам по ленд-лизу наиболее популярных сигарет «Кэмел» и «Лаки Страйк». Но в основном, после того как большинство наших табачных фабрик оказались под немцем, основной упор делаем на продукцию Бийской махорочной фабрики. А вот ещё, скажите мне, какая газета пользуется среди бойцов наибольшим спросом?

– «Красная звезда», – сразу ответил Фалалеев.

– Совершенно верно.

– А почему не «Правда»? – спросил Кунц.

– Не из политических соображений, – ответил Павел Иванович. – Бумага. У «Красной звезды» бумага тоньше, чем у «Правды» и «Известий», а потому легче сворачивается в самокрутку и лучше курится.

– А когда там на первой странице портрет Сталина или других вождей, они их тоже на курево пускают? – спросил Кунц.

Тут Драчёва взгребло:

– Портреты пропитываются специальной жидкостью, не позволяющей бумаге гореть.

– Правда, что ли? – удивился Фалалеев.

– А то нет! – И Павел Иванович подмигнул Фёдору Яковлевичу.

– Понятно, – отозвался тот.

– Надеюсь, немцы не получают от американцев лучшие сигареты? – спросил Андрей Николаевич.

– Надеюсь, нет, – ответил интендант. – Да у немцев ещё остались огромные запасы. Пока им всего хватает. Всю западную территорию СССР разграбили, мерзавцы. Как были эти европейцы разбойниками, так ими и остаются. Лишь бы кого-то грабить – индейцев Америки, Индию, Китай, Африку, Ближний Восток. И на нас вечно смотрят не как на людей, а как на добычу. Мол, странные эти русские, им бы папуасами быть, а они туда же, в цивилизацию лезут. А теперь почти вся Европа вместе с немцами против нас воюет. Ненавижу их! Правильно поётся: «Пусть ярость благородная вскипает, как волна!»

– То есть вы хотите сказать, что вермахт снабжается гораздо лучше, чем Красная армия? – задал очередной провокационный вопрос Станислав Юрьевич.

– Я не это хочу сказать, – рассердился Павел Иванович. – Летом прошлого года стремительно отступавшая Красная армия вынуждена была оставить огромное количество складов с колоссальным количеством припасов. К осени ситуация сложилась критическая. Но благодаря напряжённой работе интендантского ведомства к настоящему времени удалось восстановить баланс. В настоящее время Красная армия снабжается в необходимом количестве. А, кстати, вы, товарищ Кунц… Мы все друг другу рассказываем о нашей деятельности. А вот от вас пока ничего не услышали интересного.

– К сожалению, моя деятельность слишком засекречена, – вдруг сделался важным предположительный стукач. – И, в отличие от вас, я государственные секреты на воздух не разбрасываю.

– А мы что, секреты?.. – взвился Андрей Николаевич. – Мы секретами тоже не разбрасываемся.

– Всё, о чём мы делимся, не является государственной тайной, – добавил Фёдор Яковлевич.

Тут Фалалеев, Туполев и Драчёв переглянулись между собой, понимая, что уже наговорили достаточно, чтобы их под белы рученьки да совсем в другие санатории, чем Архангельское.

– Давайте лучше поговорим о литературе… – предложил Павел Иванович. – Читали в «Правде» стихотворение Симонова «Жди меня»?

– Очень сильные стихи, – отозвался Андрей Николаевич. – Его ещё по радио передавали в авторском исполнении.

– А я не читал, – признался Фёдор Яковлевич. – И по радио не слышал.

– Хотите прочту? – И Драчёв медленно, чётко и красиво продекламировал симоновский шедевр.

– Написано просто, как всё гениальное, – сказал Туполев и вдруг вздрогнул: – За кем это?

Все глянули и увидели, как к ним медленно приближается чёрный ГАЗ-М1, в лобовом стекле которого отчётливо видны краповые околыши и васильковые тульи.

– «Чёрный ворон, что ж ты вьёшься…» – пробормотал Фалалеев.

– Жди меня, и я вернусь, – горько усмехнулся Туполев. – Ну, братцы, хорошо нам тут было!.. – Он посмотрел на Кунца: – Как вы говорите? Ваша деятельность слишком засекречена? Теперь всё понятно.

– Что вам понятно? – спросил тот.

«Воронок» остановился прямо перед четырьмя отдыхающими, из него вышли двое сотрудников НКВД, кинули честь к козырьку, передний с двумя ромбами в петлицах шинели показал удостоверение:

– Старший майор государственной безопасности Малинин.

– За мной? – малодушно спросил Туполев.

– Гражданин Кунц, вы арестованы, прошу проследовать в машину, – обратился Малинин к засекреченному.

– Я? – ещё более малодушно квакнул бедняга. – Здесь какое-то недора…

Тут другой, с двумя шпалами в петлице, решительно шагнул к нему, схватил за предплечье и рванул на себя, отработанными движениями запихнул на заднее сиденье.

– Товарищи! – только и успел выкрикнуть несчастный.

– Граждане отдыхающие, приношу свои извинения, – отдал честь Малинин. – Желаю хорошего выздоровления.

Краповые околыши и васильковые тульи вновь спрятались в автомобиле, который стал медленно пятиться назад, на перекрёстке развернулся и укатил прочь, как нечто из потустороннего мира.

– Я был уверен, что этот «воронок» за мной, – опустошённо произнёс Туполев.

– Да и я много чего наговорил, – вздохнул Драчёв.

– И я, – усмехнулся Фалалеев.

– А забрали-то этого, – сказал Павел Иванович. – Нехорошо, однако, что мы его подозревали!

– Не факт! – встрепенулся Андрей Николаевич. – Они вполне могли своего забрать, чтобы у нас не оставалось против него подозрений. А на Лубяночке он уж так про нас всё живописует, посильнее Достоевского.

– Думаете? – с сомнением спросил Фёдор Яковлевич.

– Полагаю, – ответил авиаконструктор. – Эх, братцы-архангелы, у меня до сих пор поджилки трясутся. Как увидел «Марусю», так и затряслись.

– «Марусю»? – удивился интендант.

– «Марусю», «Марусю», – усмехнулся Туполев. – Это мы ихние вегикулы «чёрными воронками» называем, а сами господа костоправы их ласково именуют «Машами».

– У меня жена Мария! – возмутился Драчёв. – И я ласково её зову Марусой. Безобразие! Однако я до сих пор не могу поверить, что арестовали Станислава Юрьевича, а не кого-то из нас.

– Или всех троих гроздью, – хмыкнул Фалалеев.

– Ещё успеется, – фыркнул Туполев.

– Типун вам на язык, – пригрозил Драчёв. – И к тому же, если бы за ним просто приехали, а не арестовывать, вряд ли бы прибыл целый старший майор безопасности. «Маруся»… Придумают же, черти!

– Тёмная лошадка этот Станислав Юрьевич, – помрачнел Фалалеев. – И есть в нём что-то очень противное.

– А я уверен, что он сволочь и провокатор, – припечатал Туполев.