Поезд из Куйбышева прибыл на Казанский вокзал вечером в половине пятого. Генерала Драчёва встречала «эмка» с тем же номером, что и раньше, да вот водитель другой, незнакомый. Лет шестидесяти, с пузиком. Приветливым голосом сказал:

– Садитесь, товарищ генерал-майор, теперь я вас буду возить.

Павел Иванович сел, поехали.

– А что с Роговым?

– Убило его, товарищ генерал-майор. Бомбануло.

– Да вы что!

– Ужас, что творится! Бомбят нас беспощадно. Москвичи на убыль пошли. Хорошо, что не ночь, проскочим без приключений. Хотя сегодня в полдень одну фугаску бросил гад где-то на окраине.

– Чаще по ночам бомбят?

– И днём тоже, но в основном по ночам, суки. С вечера очереди к метро выстраиваются. Не зря товарищ Сталин такое метро для Москвы затеял – наилучшее бомбоубежище. Я раньше думал, на хера такие станции, как императорские дворцы, куда столько деньжищ укладывают? Зачем! А теперь вижу мудрость: людям приходится свои дома покидать, так хоть отсиживаются в богатых интельеврах. Всё не так тоскливо. Наилучшие места, конечно, в вагонах, там и теплее, и сиденья удобные для лёжки. Но в них пускают только детей с матерьми.

– Ну и правильно.

– Конечно. На платформах тоже в основном дети и женщины. Мужик пришёл – шагай в тоннель. А в тоннелях-то не так удобно, мрачно к тому же. Вот житуха настала!

– А что же зенитчики?

– Не сказать плохого, работают. Но ведь не боги.

Немецкие бомбардировщики впервые стали долетать до Москвы через месяц после начала войны. В ночь на 22 июля прошла первая сильная бомбардировка, продолжавшаяся более пяти часов, немцы осыпали Москву зажигательными бомбами и фугасами, прокатилась волна пожаров. И так время от времени повторялось весь август и сентябрь, чаще до Москвы не долетали, наша ПВО работала успешно, но раз в неделю они прорывались и бомбили. Москвичи признавались, что привыкли к бомбёжкам, которые стали частью их повседневной жизни. Следы разрушений старались как можно скорее ликвидировать, дабы не кололи глаза.

Когда в октябре Драчёв перебрался в Москву, все дни стояла тишина, а в ту неделю, что он провёл в Куйбышеве, опять участились бомбёжки.

– Как вас величать-то? – спросил Павел Иванович нового водителя.

– Гаврилыч, – ответил тот.

– А полностью?

– Кощеев Владимир Гаврилович. Но все зовут просто Гаврилычем или Кощеем, мне так привычнее, можете и вы тоже.

– Гаврилыч, так Гаврилыч, – кивнул Драчёв. – На Кощея вы не похожи.

– Зато он бессмертный, я поэтому только за, чтобы быть Кощеем.

– А почему не по Мясницкой? – удивился Павел Иванович.

– Там сейчас хрен проедешь, лучше мы по Бульварному и там по Горького. Заодно посмотрите, как их облагородили.

Под этим словом Кощей подразумевал мешки с песком, которыми за последние дни украсили фасады зданий во избежание попадания осколков. Впрочем, на улице Горького подобные украшения появились ещё в начале октября, и Павел Иванович их уже видел. Разве что теперь мешков с песком стало ещё больше.

Время от времени его взгляд цеплялся за покалеченные фасады домов.

– Это что, в последние дни?

– Так точно. До Куйбышева-то не долетают ещё?

– Нет пока. Так что Рогов? Как погиб?

– Ночью полез на крышу тушить зажигалку, да тут его и накрыло. Взрывной волной скинуло с крыши, вниз головой об асфальт.

– Жаль. Хороший был человек.

– Не то слово! Такие водилы, как он, на вес золота. Я тоже хороший, но он был лучше.

Напротив фасада здания Центрального телеграфа вглубь улицы Огарёва выстроилась длинная очередь к продовольственному магазину.

– Видать, что-то выбросили, – кивнул в сторону очереди Кощей, затормозив.

В следующее мгновение всё вокруг разрезал страшный свист, грохнул чудовищной силы взрыв, облако дыма заволокло пространство, а в окно «эмки» кто-то ударил чёрным дамским ботинком.

– Мать моя! – закричал Кощей. – Живы?

– Я жив, а вы?

– И я, кажись.

Гаврилыч пытался завести мотор, но машина замерла, как убитая. Дым стал рассеиваться, и генерал-майору предстало жуткое зрелище – стоячая очередь превратилась в лежачую, людей разметало по сторонам, кто-то ещё шевелился, другие лежали неподвижно. Драчёв открыл дверцу и вышел. Тут он увидел нижнюю часть женской ноги в чёрном ботинке, переступил через неё и направился к убитым и раненым. В основном тут лежали женщины – молодые, пожилые, старухи. Некоторых разорвало в клочья, кому-то оторвало руку или ногу. Он склонился над юношей лет пятнадцати, ещё живым, но кровь хлестала изо рта, и на глазах у генерал-майора парень скончался. Откуда ни возьмись появились санитары, выверенными движениями принялись проворно отыскивать раненых и уносить их в здание Центрального телеграфа, и лишь после этого запоздало завыла сирена.

Какая-то девушка встала из кучи тел и с удивлением посмотрела на Павла Ивановича.

– На мне ни царапинки, – сказала она, улыбнувшись, но тотчас упала на руки подбежавшего к ней санитара.

– Товарищ генерал, – сказал санитар, – ехали бы вы своей дорогой, мы тут без вас справимся.

– Да, да, голубчик, – пробормотал Драчёв, вдруг почувствовав себя Пьером Безуховым на Бородинском поле, и поспешил к «эмке», где его уже ругал Кощей, но при приближении начальника ругаться перестал:

– Да Павел Иваныч! Поехали же!

Вместо того чтобы двигаться дальше по Горького, водитель резко свернул в проезд Художественного театра и помчался по нему, едва не сбивая мечущихся прохожих. Сквозь противный вой сирены доносились удары других бомб, а когда «эмка» помчалась по Петровке, впереди раздался исполинский взрыв, дымом заволокло улицу, и Гаврилыч в отчаянии закричал:

– Малый театр!

Он затормозил, и тотчас рвануло ещё раз.

– Мать моя! И Большой тоже!

После того кошмара, что они видели у здания Центрального телеграфа, уничтожение двух главных московских театров не казалось чем-то невозможным.

– Проскочим, покуда они обратно сюда же не бомбанули, – рявкнул Кощей и медленно поехал прямо во мглу дыма и пыли. Напротив Малого театра уже можно было различить огромную воронку и несколько поваленных людей, но сам театр не пострадал, а памятник Островскому не сидел перед его входом не потому, что его уничтожила бомба, а поскольку его давно эвакуировали.

– А вот с Большим театром, похоже, дела хуже! – сказал Драчёв, высунувшись из окна автомобиля и глядя назад. Различить меру разрушения главного театра оперы и балета СССР не представлялось возможным, поскольку его облик сильно изменила маскировка, и фанеру этой маскировки теперь лизало ленивое пламя. – Кажется, прямо по фасаду ударило. Вон обломок колонны.

– Мне и ихний язык никогда не нравился, – зло произнёс Кощей, мучая машину по усеявшим дорогу кускам асфальта. – Швайн-квайн! Тьфу на вас!

– Всё-таки, не сработала маскировка, – тяжело вздохнул Павел Иванович.

– Давайте-ка мы в метро, – предложил водитель, выезжая к станции «Площадь Революции», в которую толпами вбегали люди. – Чёрт их не знает, ведь прорвались, черти, кабы не кабы, Красную площадь отутюжат.

– Нет, недалеко осталось, – отказался прятаться генерал-майор. – Едем в ГИУ.

– Как хотите, – проворчал Гаврилыч. – Погибнем, так не по моей вине.

И ещё через несколько минут «эмка» подкатила к зданию Второго дома Реввоенсовета. Венецианское окно встречало Павла Ивановича андреевским флагом – крест-накрест заклеенное бумажными полосками. Во время бомбёжек укреплённое таким образом стекло лучше выдерживает динамические нагрузки, а если и разбивается, то осколки не летят внутрь и не могут поранить находящихся в комнате. Когда-то андреевский флаг развевался на корме военных кораблей, после революции его запретили, и вот теперь он вернулся на окна советских граждан в виде этих бумажных полосок. Ещё с лета, как начали Москву бомбить, московские окна приняли на себя косой крест, а теперь ещё и здания в Кремле и вокруг Кремля перечеркнули свои стёкла.

Главный интендант РККА генерал-майор Давыдов тоже не желал прятаться в бомбоубежищах, и как только ему доложили о прибытии Драчёва, немедленно вызвал его к себе.

– Видал, что на Москве творится? – спросил он, поздоровавшись.

– Да уж, представился случай, – ответил Павел Иванович. – На моих глазах очередь перед Центральным телеграфом на куски разметало. А потом ещё стал очевидцем, как по Большому и Малому театрам шарахнуло.

– Да ты что! Я ещё не в курсе.

– Прозевало нынче наше ПВО.

– Сильные разрушения?

– Большому театру по фасаду досталось. Малый не пострадал.

– Дожили… Боюсь, Журавлёву не сдобровать.

Даниил Арсентьевич Журавлёв руководил противовоздушной обороной с самого начала войны, и своё дело организовал блестяще. Немцам не удалось совершить ни одного массированного нападения, прорывались лишь единицы.

– Генерал-майор Журавлёв как никто другой держит небо над Москвой, – сказал Драчёв. – Насколько мне известно, из ста вражеских самолётов успех имеют лишь два-три.

– Это да, – согласился Давыдов. – Но сегодня-то что случилось? Такой прорыв! А тут ещё парад… Ты так до сих пор и не куришь? – И он, взяв со стола пачку, закурил. На пачке мелькнуло название: «В атаку».

– И не намерен, – ответил Драчёв.

– Видал, какие новые папиросы стал «Дукат» выпускать?

– Обратил внимание. С парадом в Куйбышеве всё в порядке, товарищ генерал-майор.

– Это я в курсе, товарищ генерал-майор. Ты молодец. Но теперь предстоят новые труднейшие задания. Тут в Москве решили парад провести.

– В Москве-е-е?! – чуть не проглотил язык Павел Иванович.

– Представь себе.

– Возможно ли? Да при таких бомбардировках!

– Вот и я говорю. Так нет же! Сегодня будет принято окончательное решение. Хрулёв и мы с тобой тоже приглашены. Но учти, это строжайше секретная информация. Кстати, – он глянул на часы, – нам уже через пару часов выезжать.

Когда через два часа ехали на Старую площадь, над Москвой гуляли в большом количестве лучи прожекторов, трещали зенитки, но грохота взрывов не доносилось. Видимо, к центру столицы гитлеровские самолёты больше не могли прорваться.

Секретное совещание проходило в главном зале заседаний. За длинным столом, покрытым зелёным бильярдным сукном, сидели члены Политбюро Молотов, Каганович, Андреев, Микоян и Жданов. Отсутствовали находящиеся в Куйбышеве Калинин и Ворошилов, а также Хрущёв, которому поручили представлять руководящий орган партии на параде в Воронеже. Там же за столом сидели первый секретарь Московского обкома партии Щербаков, командующий Западным фронтом генерал армии Жуков, командующий войсками Московского военного округа генерал-лейтенант Артемьев, его помощник генерал-лейтенант Громадин, командующий ВВС генерал-лейтенант авиации Жигарев и командующий ВВС Московской зоны ПВО полковник Сбытов. Хрулёв, Давыдов и Драчёв разместились на стульях вдоль стены рядом с начальником первого отдела НКВД Власиком, генеральным комиссаром госбезопасности Берией и тем самым Журавлёвым, о котором недавно Давыдов говорил, что ему не сдобровать. Вид у бедняги и впрямь не светился радостью.

Стул Верховного главнокомандующего стоял во главе стола, но войдя, Сталин так ни разу на него не приземлился, а всё ходил хищной походкой по залу, попыхивая трубкой, и говорил голосом дедушки, чьи внуки очень постарались, чтобы испортить ему настроение:

– Мы собрались с вами обсудить грядущие мероприятия по случаю двадцать четвёртой годовщины Великой Октябрьской революции. В прежние годы это был радостный повод. Ныне, увы, нам его омрачили. Как говорил один персонаж по имени Антон Антонович, я пригласил вас с тем, чтобы сообщить пренеприятное известие…

Павел Иванович заметил, как он постарел за эти военные месяцы, под глазами мешки, лицо серое, морщины чёрные. Бросали бы вы курить, Иосиф Виссарионович! Но как такое скажешь ему?

Сталин направился к Журавлёву, и тот встал, вытянулся в струнку, ни жив ни мёртв. Посмотрев на него, Верховный сказал:

– Высокий, красивый, выправка безукоризненная… Объясните, товарищ Журавлёв, что сегодня произошло?

– Готов ответить по всей строгости, – произнёс Даниил Арсентьевич. – Да, сегодня подвластная мне структура дала сбой. В результате, по первым подсчётам, погибло тридцать пять жителей Москвы, более ста получили ранения различной степени тяжести. Повреждено несколько зданий. Обиднее всего, что пострадал Большой театр.

– Да, – сказал Сталин. – Это обидно. Когда в июле на Арбате немцы бомбой уничтожили театр Вахтангова, было нисколько не жаль эту архитектурную абракадабру в стиле конструктивизма. Мы построим новое здание в хорошем стиле. Так что там с Большим театром?

– Бомба, по всей видимости, весом в полтонны прошла между колоннами под фронтоном портика, пробила фасадную стену и, к счастью, взорвалась в вестибюле.

– К счастью? – зло удивился Сталин.

– Да, товарищ Верховный главнокомандующий, – кивнул Журавлёв. – Попади бомба в середину театра, от него бы ничего не осталось. Потому что на случай отступления в подвалах заложены три тонны взрывчатки.

– Тогда и впрямь, к счастью. Надо эту взрывчатку убрать. Из Москвы мы драпать пока не собираемся. А то до меня тут дошёл анекдот, будто за бегство из Москвы назначена медаль на драповой ленте. Так что же? Восстановлению подлежит?

– Подлежит, товарищ Верховный главнокомандующий. А за то, что произошло сегодня, я готов нести самое суровое наказание.

– Самое суровое? – вскинул брови Сталин и, развернувшись, пошёл в сторону стола. – Наказывать будем после войны. А сейчас работать надо. Мы тут как раз на сегодня наметили товарища Журавлёва повысить в звании до генерал-лейтенанта и наградить орденом Красного Знамени. За его выдающиеся заслуги в деле сдерживания врага в небе над Москвой.

– Готов быть лишённым всех наград, – горестно, но с достоинством произнёс Журавлёв. – И разжалованным в рядовые.

– Что ж, это было бы и впрямь суровое наказание, – усмехнулся Сталин. – Как вы считаете, товарищи?

Сидящие за столом закивали, а Берия хмыкнул:

– Не очень суровое. Если бы не заслуги Журавлёва…

– Вот именно, – повернулся в сторону Берии Верховный. – Если бы не его выдающиеся заслуги. Потому что, к примеру, Лондон пострадал от немецкой авиации в гораздо большей степени, чем наша столица. И именно поэтому разжаловать генерал-лейтенанта Журавлёва в рядовые и лишать его всех наград мы не будем.

– Генерал-майора, – поправил Жуков.

– Нет, с сегодняшнего дня он генерал-лейтенант, и это повышение в звании мы тоже отменять не будем.

Вот это поистине царская милость, хотелось сказать Драчёву, но он лишь молча радовался за Журавлёва.

Далее пошли доклады о том, как движется подготовка к Седьмому ноября. Особенно долго докладывал круглолицый и курносый Щербаков. Обычно толстых и мордастых руководителей в народе не жалуют, но москвичи любили этого миловидного добряка. Сталин и теперь не садился, а ходил вокруг длинного стола. Лишь однажды подошёл к пепельнице, вытряхнул в неё сгоревший табак, снова наполнил курительную чашу табаком из своего кисета и раскурил трубку фирмы «Данхилл» с белой точкой поверх мундштука. Выслушав доклады, он выпустил большой клуб дыма и спросил, делая паузы между составными частями предложений:

– Мы всегда. В день праздника революции. Проводили военный парад. А что, если. И сейчас, в двадцать четвёртую годовщину. Военный парад.

Все за столом стали в недоумении переглядываться. Сейчас? Когда нас так бомбят? – читалось в лицах.

– Что вы думаете, товарищи? – спросил Сталин. Усмехнулся: – Или вы ничего не думаете? – Пошёл вокруг стола. – Понимаю. Это для вас неожиданно. Но. Это политически необходимо. Мы должны показать, что не отдадим Москву. Кажется, в том нет ни у кого сомнений. Так вот. Надо, чтобы сомнений не оставалось ни у кого. Чтобы не сомневались советские граждане. Чтобы поняли люди всего мира. Итак. Я повторяю. Можем ли мы провести парад седьмого ноября? Скажите хоть что-нибудь! Почему молчите?

Первым отозвался Артемьев:

– Товарищ Сталин, я скажу честно: меня одолевает сомнение. Ведь это весьма рискованно.

– Конечно! – сердито ответил Верховный. – Но риск – дело благородное. Как говорится, кто не рискует, тот не пьет шампанского. Знаете такую поговорку?

– Знаю, – кивнул Павел Артемьевич. – Но, тем не менее, я выступаю против…

Сталин скривился и почесал скулу.

– А я, товарищ Артемьев, выступаю за. Хотя, ваши опасения, Павел Артемьевич, имеют основание. Они справедливы. Командующий Западным фронтом, доложите обстановку на фронте?

Жуков встал, ответил сердито и кратко:

– Обстановка на фронте в данный момент стабильная. – И сел.

– Вот видите? – сказал Сталин, обращаясь к собранию. – Стало быть, можем мы провести парад седьмого ноября? В состоянии? Повторюсь. Москву мы псам-рыцарям не отдадим. Но дело не в одной Москве. Гитлер рассчитывал на блицкриг. Но его блицкриг уже не получился. Впереди морозы, а к лютой зиме, насколько мне известно, немцы не готовы. Что скажет наше интендантское ведомство?

Тут почему-то и Хрулёв, и Давыдов с двух сторон глянули на Драчёва.

– Я? – спросил он Хрулёва. Тот кивнул, и Павел Иванович встал: – Разрешите мне, товарищ Верховный главнокомандующий?

– Вы, кажется, новый заместитель главного интенданта?

– Да, генерал-майор Драчёв. Занимался подробным изучением немецкого обмундирования, – представил его Хрулёв.

– Докладывайте, – приказал Сталин.

– К условиям суровой зимы немцы не готовы. Этот вопрос мной изучен досконально. Начать со знаменитого немецкого сапога. – Павел Иванович догадался, какой первой главой начинать разговор с сыном сапожника Джугашвили. – Он у них называется «маршштифель», что означает «маршевый сапог». Многие восхищаются, и есть чем. Немцы даже называют их «вундерштифель» – «восхитительный сапог». Он изготавливается из высококачественной коровьей кожи, покрашенной в чёрный цвет. Двойная подошва укрепляется, в зависимости от размера ноги, тридцатью пятью тире сорока пятью гвоздями. Причём это не гвозди, а произведение искусства. Каждый делается поштучно из закалённого металла. Шестигранная выпуклая шляпка – как бриллиант. Плюс – на каблуках металлические подковы идеального качества. Словом, не сапоги, а настоящие шедевры обувной промышленности. У нас многие мечтали о создании таких же, но я всегда выступал против. И вот почему.

– Почему же? – спросил Сталин, и впервые за сегодня его глаза перестали излучать злость.

– В таких сапогах хорошо маршировать по тёплой и уютной Европе, – продолжил Павел Иванович. – Или проводить блицкриг в летних условиях или ранней осенью. Но с наступлением морозов чудо-гвозди становятся для ноги солдата врагами, поскольку они высасывают из них тепло.

– Вот оно что! – обрадовался Верховный. – А ведь я сапожное дело знаю, и тоже думал об этом. А вы полностью доказали правильность моих мыслей.

– Кроме того, – продолжил Драчёв. – Немцы, как известно, народ чрезвычайно педантичный. Это у нас могут выдать обувь на три размера больше. Они своим солдатам и офицерам выдают сапоги в точности по размеру. К чему это приведёт?

– Носки! – догадался Сталин.

– Совершенно верно, товарищ Верховный главнокомандующий. Носки. При точном размере нельзя надеть толстый и тёплый носок. Или обмотку. А ещё голенища.

– Что голенища?

– Для удобства и быстроты надевания немцы сделали их широкими. И напрасно. Зашёл в глубокий сугроб, и – полный сапог снега.

Вместе со Сталиным все присутствующие сделались веселее. На Драчёва взирали так, будто он какой-нибудь Лемешев, и не докладывает, а исполняет арию герцога из «Риголетто».

– Сапоги, шапки, ремни, каски, обмундирование – всё это имеет на войне значение не меньшее, чем вооружение, – продолжал своим приятным баском Павел Иванович. – Немцам нужно срочно добывать валенки или бурки, что сейчас в краткие сроки сделать немыслимо. Наши каски лучше немецких. Ненамного, но всё же лучше. Безусловно, у немцев лучшего качества ремни и патронташи, у них замечательные ранцы и перевязочные мешки. Но вот нательное обмундирование…

– Так-так?

– У немецкой армейской одежды есть одна неприятная особенность, вытекающая из специфики их лёгкой промышленности. Если мы способны обеспечить РККА хлопчатобумажными гимнастёрками и кителями из лёгкой шерсти, в Германии с этим возникли проблемы. Это после разгрома в той войне, когда их промышленность фактически была разрушена санкциями стран-победительниц. В итоге они вынуждены изготавливать армейскую одежду из смешанных материалов, шерсть обильно разбавлять вистрой и вискозой. В такой одежде летом жарко, а зимой холодно. Вот почему во время летнего наступления они вынуждены были закатывать рукава. Жарко. Я примерял их обмундирование, оно неудобное и колючее. Наше гораздо удобнее. А главное, и немецкие гимнастёрки, которые называются фельдблузами, и кители опять-таки предназначены для молниеносной войны. Долго в окопах, а особенно в условиях русской зимы, они не выдержат. Впрочем, наивно полагать, будто они олухи. Их Генштаб уже издал необходимые постановления по обеспечению вермахта шерстяными свитерами, тёплыми головными уборами, тёплыми жилетами, варежками, шарфами и даже защитными наушниками. Но поздновато проснулись, всё это поступает пока в малых количествах, и полностью обеспечить вермахт они смогут не раньше весны. К тому времени мы должны сломать им хребет под Москвой.

– А разве наши солдаты снеговики? Не замерзают в морозы? – спросил Сталин.

– Товарищ Верховный главнокомандующий, – вмешался Хрулёв, – разрешите доложить, что тёплыми вещами РККА к концу октября оснащена в достаточной мере. К тому же благодаря стараниям генерал-майора Драчёва налажены значительные поставки верхней тёплой одежды из дружественной нам Монголии. Благодаря личным контактам Драчёва с маршалом Чойбалсаном. Он с ним постоянно на телефонной связи.

В этот момент Павел Иванович посмотрел на Жукова, мол, получи! Но Георгий Константинович хмуро уткнулся в листок бумаги и что-то на нём не то писал, не то рисовал.

Когда-то в Монголии, накануне решительных сражений с японцами, Жуков недооценил и оскорбил Драчёва, написал на него уничижительный рапорт, снял с должности и отправил в Россию.

– Спасибо, товарищи интенданты, – улыбнулся Сталин. – Вы дали обнадёживающие ответы. Как видите, мы лучше подготовлены к зиме, а значит, Москву в подарок к Новому году Гитлер не получит. И очень скоро мы начнём контрнаступление. И разгромим. И погоним прочь от Москвы. Стало быть, я могу вернуться к теме парада. Что нам доложит авиация?

– Авиации, товарищ Сталин, нужны низкая облачность и снег, – отвечал Жигарев. – А лучше – метель. Тогда немцам не удастся поднять в воздух свои самолёты. Что же до наших ВВС, они готовы к отражению атак.

– В таком случае, – нахмурился Сталин, – нам нужно срочно наладить контакт с небесной канцелярией. Пусть хоть раз напрягутся. Организуют нам снег с метелью. Неужели ни у кого нет телефона, чтобы позвонить туда? – Он указал пальцем в потолок. – Ладно, это шутки. Так что скажет наш ГКО?

От Государственного Комитета Обороны присутствовали Молотов, Берия и сам Сталин. Слово взял Молотов:

– Я полностью согласен с Верховным главнокомандующим. Парад необходим для поддержания духа советского народа в сложившейся крайне сложной ситуации. Я – за.

– Я тоже считаю такое решение очень важным, – произнёс Берия, сверкнув стёклами пенсне. – И с внешнеполитической точки зрения, и с государственной.

– К тому же ситуация стабилизировалась, – добавил Сталин. – Я вас правильно понял, товарищ командующий Западным фронтом?

– Правильно, товарищ Верховный главнокомандующий, – встал Жуков. – В последних сражениях вермахт понёс значительные потери. Немцам нужна передышка и перегруппировка. Конечно, они хотели бы взять Москву к годовщине революции, но полагаю, для решительного наступления они сейчас не готовы.

– Разрешите высказаться? – снова встал Жигарев. – Насколько я понимаю, вопрос с парадом фактически решён. За пару дней до Седьмого ноября ВВС нанесёт удары по аэродромам, с которых немцы вылетают бомбить Москву.

– А почему до сих пор не нанесли? – спросил Сталин сердито.

– Исправимся, товарищ Верховный главнокомандующий.

– И вы, товарищ Журавлёв, исправляйтесь, – вновь обратился Сталин к руководителю ПВО. – Для этого мы вас повысили в звании и представили к ордену. Авансом. Так что, отрабатывайте свой аванс.

– Слушаюсь, товарищ Сталин!

– Политбюро? – обратился Верховный к сидящим за столом.

– Предлагаю поставить вопрос на голосование, – откликнулся Каганович.

– Ставьте.

– Кто за предложенный товарищем Сталиным парад Седьмого ноября?

Все, кроме Артемьева, подняли руки.

– Кто против? Никого. Воздержавшиеся?

Артемьев поднял руку.

– Что ж, ваше упорство похвально, – сказал ему Сталин. – Стало быть, товарищи, вопрос решён. Назначаю военный парад на десять часов утра по московскому времени. Седьмого ноября. И прошу соблюдать секретность. Никто ничего не должен знать до часа икс. Особенно враги. – Сталин снова пошёл вдоль стола. – А кто мне вкратце доложит о подготовке парадов в Куйбышеве и Воронеже?

– Разрешите? – поднял руку Хрулёв.

– Пожалуйста, Андрей Васильевич.

– В общем и целом, там всё подготовлено, товарищ Сталин. Наблюдались некоторые сбои с обмундированием в Куйбышеве, но отправленный туда генерал-майор Драчёв, благодаря своему высокому профессионализму, всё благополучно решил.

– Вот как? – ласково посмотрел на Павла Ивановича Иосиф Виссарионович. – Опять Драчёв? Да он, я смотрю, везде поспел. И фамилия хорошая. Люблю драчунов. Ненавижу всяческую размазню. Что можете добавить, товарищ Драчёв?

– Могу дать совет, товарищ Верховный главнокомандующий, – встал Павел Иванович. – Во время парадов людям приходится подолгу стоять на месте. Ноги коченеют. Хорошо бы выдать всем газеты.

– Когда читают, не мёрзнут, что ли? – усмехнулся Берия. – Воображаю, как они выстроились перед парадом и читают передовицу в «Правде».

– Газеты сохраняют тепло, знать надо, – сердито повернулся к нему Сталин. А к Павлу Ивановичу обратился почти ласково: – Хороший совет, товарищ первый заместитель главного интенданта. Сразу видно человека, воевавшего в зимних условиях. Я под Царицыном зимой девятнадцатого тоже газетами спасался. Причём только нашими. Почему, спросите вы? Да белогвардейские не грели!

На этой шутке совещание и закончилось.