Ранее... Магаданская область

Лиза

— Мы, кажется, заблудились, теть Ань, — жалуюсь маминой подруге по телефону.

Всю дорогу мы на связи — от аэропорта Магадана до... этого злополучного места, координаты которого я не могу идентифицировать. Как назло, навигатор отказал, но поняла я это слишком поздно. Без задней мысли ехала по предложенному мне короткому маршруту, пропустив момент, когда потерялась связь со спутниками.

Я заподозрила неладное, лишь продираясь по бездорожью через сгущающуюся стену лиственниц. Остановившись в голых заснеженных кустах и осмотревшись, я наконец осознала, что где — то повернула не туда.

Сигнал глушится так, будто я въехала в аномальную зону или Бермудский треугольник. Если учесть, что по картам наша машина теперь определяется где — то в Охотском море, то тревога нарастает, а градус моего внутреннего напряжения зашкаливает.

Внешне я не подаю вида, что нервничаю, чтобы не пугать сидящего сзади Никитку.

— Вы где? — невозмутимо уточняет Анна Борисовна, как будто ничего страшного априори произойти не может.

«Хрен знает, где мы! Хрен знает, где аэродром!» — хочется взвыть, как персонаж комедийного боевика девяностых, но я держу себя в руках. Ради спокойствия ребёнка.

— В тайге, — отвечаю в рифму.

Облокотившись о руль, обреченно наблюдаю, как крупные, пушистые снежинки плотно облепляют лобовое стекло. Включаю дворники, но они не справляются и застревают в белом налете.

В салоне уютного миникара, взятого напрокат, жарко и пахнет чипсами. На заднем сиденье сын играет в какие — то громкие стрелялки. Жестом прошу его сделать тише, и он слушается незамедлительно. Выключает телефон, прячет его в карман куртки и достает рогатку, которую от скуки смастерил по пути из подручных материалов. Угрожающе щелкая резинкой, он молча смотрит в окно и зевает.

Мама, я вырастила бандита!

— Ориентиры какие — нибудь назови, чтобы я примерно понимала, в каком районе вас искать.

Тяжело вздохнув, я выхожу из машины. Ноги увязают в сугробе, тяжелая норковая шуба тянет к земле, стесняет движения, подметая длинным подолом снежную массу. В таком виде я и пары шагов сделать не могу.

— Снег… Много снега, теть Ань, — пыхчу, с трудом пробираясь к багажнику. — Деревья…

— Дай — ка догадаюсь… — смеется она. — Тоже много?

— О — очень, — хихикаю глуповато, зацепившись волосами за ветку.

Прижав телефон плечом к уху, я достаю из чемодана папин рабочий пуховик, в котором он раньше ездил на практику со студентами. Наспех переодеваюсь и мысленно благодарю маму за то, что заставила меня взять его с собой, несмотря на сопротивление.

Теперь гораздо легче бродить по тайге. Тепло и комфортно.

Попросив сына ждать меня в машине, я осторожно исследую ближайшую территорию.

— Кажется, впереди озеро, — с прищуром всматриваюсь вдаль, где что — то поблескивает под светом луны.

— Озеро — это хорошо. Значит, поблизости сторожка лесника. Поезжайте вдоль берега на север, как раз упретесь в нее. Ни с чем не перепутаете, она там единственная. Ключ над дверью.

— Ага, поняла, — отвечаю на автомате, забыв про свой топографический кретинизм. — Север — это где?

— Слушай, оставайтесь лучше на месте, — сокрушенно прикрикивает на меня Анна Борисовна. — Я попрошу Дикарева за вами приехать. Он тайгу знает как свои пять пальцев — найдет вас по нюху, словно ищейка.

— Может, не надо? — испуганно лепечу.

— Надо, Лиза, надо! Я сразу предлагала, чтобы он вас встретил в аэропорту и привез на базу. Не понимаю, почему ты артачилась? Мужик хороший, добрый, тем более тебе с ним работать. Это он ветеринара искал в питомник.

Я закусываю губу, проглатывая нервный вздох.

Именно поэтому! Мне кажется, у меня на лбу написано, что я не ветврач! Руки трясутся при мысли о том, что вместо рожениц придется лечить собак, а фиктивная «корочка» жжет карман.

Встречи с Дикаревым я боюсь, как огня. Он раскусит мою ложь в два счета — и отправит меня бандеролью в Москву, а мне туда до Нового года никак нельзя! Золотарев в агонии. По его подсчетам, я ещё вчера должна была ползать на коленях, вытирая собой полы в его кабинете похлеще той умелой практикантки, и проситься назад в семью. Но я молча исчезла, оставив мужа ни с чем.

Я в ловушке. И дома прибьют, и тут по головке не погладят.

— Мы доберемся, теть Ань, не надо Дик — карева, — икаю я то ли от холода, то ли от страха.

В этот момент на всю тайгу раздается выстрел, переполошив местное зверье. Вскрикнув, я инстинктивно залетаю в машину, вжимаюсь в кресло и блокирую двери. На всякий случай глушу двигатель, чтобы нас не заметили.

Где — то на горизонте мигает свет фар, отдаляется и рассеивается, пока совсем не теряется среди деревьев.

Слава богу, не к нам…

— Мам, что случилось? Там стреляют? — вытягивает шею Никитка, а я хлопаю его по макушке, чтобы спрятался.

— Дикарев так Дикарев, — выдыхаю в трубку, постукивая зубами от стресса. — Только пусть он поторопится.

— Вот и хорошо. Жди, пока я до него дозвонюсь, это не быстро, — предупреждает Анна Борисовна. — Не нервничай, никто вас на его территории не обидит, — и отключается.

В воцарившейся тишине я отчетливо слышу волчий вой.

Все в лучших традициях низкобюджетного фильма ужасов с бестолковыми героями, что ищут приключения на свои задницы. Однако на месте типичной блондинки, которая по глупости погибает первой, оказываюсь я сама.

Черт! Надо было хотя бы сына оставить дома, как предлагала мама.

— Кто там скребется? — неожиданно спрашивает Никитка, прильнув к двери.

Я тоже это слышу. Зловещий скрежет когтей об металл…

— А — а — а — а! — кричу, что есть мочи, когда в стекло тычется огромная белая морда с горящими голубыми глазами. Пасть открывается, по длинному языку стекает слюна.

Я завожу двигатель, пытаюсь тронутся с места, но получается только головой… Колеса миникара увязают в снегу, буксуют, и он в итоге глохнет. Чудище, обежав машину, становится на задние лапы со стороны Никиты, а передними — скользит по корпусу, царапая краску.

— Отодвинься от окна! — командую я в панике, но материнский авторитет канул в небытие в дикой тайге.

Сын, наоборот, прижимается лбом к стеклу, намереваясь довести меня до сердечного приступа. Постукивает пальцем, а в ответ ему доносится нетерпеливый скулеж, как будто домашняя собачка просит хозяина выйти и поиграть с ней.

— Мам, ты чо? Это же белый хаски. Смотри, какой красивый.

Я ныряю вглубь салона, протягиваю руки к сыну, чтобы перехватить его и защитить, но он не поддается. Смело укладывает ладошку на стекло, которое старательно лижет чудище, растапливая изморозь горячим, мокрым языком.

— Давай откроем и впустим его, — жалостливо умоляет Никитка. — На улице холодно!

— Исключено! — рявкаю в панике. — С такой шерстью он не замерзнет.

— На нем ошейник! И наверняка где — то есть хозяин. Может, он поможет нам найти дорогу?

Сын устремляет на меня просящий взгляд, и, могу поспорить, пес смотрит так же осознанно и внимательно, ожидая моего ответа и аккуратно скребясь лапой в окно. Мне приходится сдаться, потому что помощь нам не помешает. Главное, чтобы владелец этого белоснежного громилы оказался адекватным.

— Сиди в машине, я сама выйду!

Стоит мне разблокировать центральный замок, как мой несносный мальчишка упрямо распахивает дверцу и вываливается из салона прямо в пасть таежному Куджо. У меня сердце останавливается.

— Никита!

Я выскакиваю из машины, бегу к ним по сугробам, за несколько секунд прокрутив в голове самые страшные картинки. Но реальность оказывается добрее и безопаснее, чем моя воспаленная материнством фантазия.

Сын сидит в снегу, обнимая огромного пса за шею, и заливисто смеется, пока тот, поскуливая от счастья, вылизывает его красные от мороза щеки.

— Фу! Место! Сидеть! — машинально выпаливаю все известные мне команды.

Хаски становится в стойку, наклонив голову набок и на секунду пронзает меня своими сказочными голубыми глазами, в которых будто бы мелькают проблески интеллекта. Подумав, он мечется назад, откуда прибежал, тут же возвращается, кружится на месте и в итоге приземляет свой пушистый зад прямо на островок льда. Виляет хвостом, подметая снежинки, и преданно ждет моего одобрения.

Значит, всё — таки дрессированный.

— Никита, вернись в машину, — тихо цежу, подходя к ребёнку и заслоняя его собой.

— Ну, ма — а — а — ам! — недовольно хнычет. — Он теперь мой друг.

— С такими друзьями мне вагон успокоительного нужен вместо праздничного грузовика с колой. Так и напишу Деду Морозу.

— Мама, ты такая смешная, его же не существует!

— В такие моменты я в кого угодно готова поверить, — вздыхаю, попятившись назад и толкая ребёнка к миникару.

Хаски неожиданно гавкает на меня, вынуждая вскрикнуть, хватает зубами за рукав и настойчиво тащит за собой. Растерявшись, я послушно плетусь следом, пока мы не оказываемся на небольшой полянке.

Я никогда не считала себя сентиментальной, но от представшей картины душа рвется на части.

Под деревом, застряв в небольшом капкане, отчаянно бьется за жизнь плюшевый, как игрушка, соболь. Беспомощный, уязвимый, обреченный. Он пищит от боли, пытается выдернуть лапу из захвата, кусает сам себя, и рычит от безысходности.

— Гав! — требовательно повторяет пес.

— И как я, по — твоему, его освобожу? Раскомандовался! — прикрикиваю на него в состоянии аффекта, а он прижимает уши и внимательно слушает меня. — Мы сами не справимся. Приведи хозяина. Видишь, мы в беде!

Пес пристально смотрит на меня, как будто внимает каждому моему слову, потом дважды лает — и убегает, высекая снег из — под мощных лап. Надеюсь, он помчался за подмогой.

— Тш — ш-ш, — ласково успокаиваю соболя, как младенца, но он испуганно огрызается и пытается меня цапнуть за руку. — Тьфу ты! Да я тебя больше боюсь, чем ты меня! Спокойно, сейчас как — нибудь тебя вызволим, — убеждаю то ли его, то ли саму себя.

— Мам, а кто это? Пушистенький такой! Давай заберем его домой? — сынок с любопытством заглядывает через мое плечо. — Кажется, ты его пугаешь.

— Это взаимно, — обреченно вздыхаю. — Никитка, это не котенок и не щенок, а опасный зверь. Ты лучше иди в машину. Там безопаснее.

Вздохнув, я снимаю с себя свитер, накидываю папин пуховик просто поверх утягивающего корсета для коррекции фигуры и плотно застегиваюсь, водрузив капюшон на голову. Кто меня в тайге увидит? И, тем более, раздевать станет?

Единственная проблема — мороз успевает пробрать до костей. Только сейчас я чувствую, насколько же здесь, черт возьми, холодно.

Осторожно закутываю соболя в мягкий кашемир, чтобы не трогать его голыми руками и не получить бешенство от случайного укуса, а сама рассматриваю ловушку.

— Неведомая фигня, — заключаю тихо и ловлю на себе острый взгляд зверька. — Чего так смотришь? Я так себе ветеринар, но другого в округе нет. Терпи!

Приняв поражение, звоню родителям. И суток не прошло, как мне потребовалась квалифицированная помощь.

— Пап, нет времени объяснять… — рвано выкрикиваю в трубку, с трудом пробиваясь через отвратительную связь. — У меня тут соболь с перебитой лапой. Для начала расскажи, как открыть капкан?

Спустя время под чутким руководством отца и вездесущего интернета я борюсь с железным изобретением человеческой жестокости, пока несчастное животное визжит в ужасе.

Не могу его осуждать — я сама себе не доверяю.

Сначала сдуру пытаюсь разжать капкан руками, но ломаю ногти, а пальцы чуть не примерзают к ледяному металлу. Потом я суматошно ищу в вечных льдах Магадана хоть какой — то инструмент, чтобы ослабить пружины. В итоге, как первобытный человек, долблю механизм камнем. Самый примитивный способ, на удивление, срабатывает четко и безотказно, как швейцарские часы.

Капкан щелкает, соболь, запутавшийся в свитере, прыгает на меня, вцепившись когтями в папину куртку, которая оказывается достаточно плотной и приспособленной для таких неожиданностей. Пока перед глазами мелькает вся жизнь на быстрой перемотке, а в голове воспроизводится "Отче наш", я слышу собачий лай за спиной.

Хаски вернулся?

Импульсивно зажимаю пушистый комок подмышкой, но не успеваю ни встать, ни оглянуться, как меня грубо хватают за шиворот.

Я отрываюсь от земли. Зажмуриваюсь, пока меня беспощадно трясут, как грушу, и срывают с макушки капюшон. От неожиданных магаданских горок начинает тошнить. Мои рыжие локоны, разметавшись, падают завесой на лицо, смазывают обзор.

Соболь приглушенно рокочет, тычется в меня, как в подушку безопасности, и весь трясется.

Страшно? Мне тоже. Давай бояться вместе...

Я вся сжимаюсь, уткнувшись лбом в чью — то массивную грудь, бешено вздымающуюся. Слышу биение сердца, которое грохочет, как мотор. Судорожно шмыгаю носом, впуская в себя запахи дубленой кожи, пороха и морозной свежести.

Открываю глаза и тут же жалею об этом, потому что я оказалась в лапах невероятно огромного мужика.

Он высокий, мощный, необъятный.

На его фоне я со своей далеко не хрупкой комплекцией кажусь Дюймовочкой. Мне приходится запрокинуть голову до спазма в шее, чтобы посмотреть ему в лицо. Лучше бы я этого не делала — теперь стало ещё страшнее.

Нервно сглатываю, и ком застревает в горле, перекрывая дыхание. Я беспомощно соплю, часто моргаю и боюсь пошевелиться в капкане его ручищ. Переломает — и не заметит!

Не мужчина, а полярный медведь. Светловолосый, большой, заросший и адски злой, как будто его разбудили в разгар зимней спячки и вытащили из берлоги.

Магаданский викинг.

Кто угодно, но не человек! На каком заводе таких выпускают?

Прищурившись, он буравит меня хмурым взглядом. Задумчиво изучает, словно взвешивая, сразу меня сожрать или засолить на зиму. Под густой бородой наверняка спрятаны клыки. Черты сурового лица ожесточаются до предела, будто в нем выкрутили настройки брутальности на максимум. Глаза насыщенно — голубые и дикие, как у его хаски, который носится вокруг нас.

Я теряю дар речи и мысленно прощаюсь с жизнью, когда на всю тайгу гремит тяжелый звериный рев:

— Баба. Ещё хуже. Лучше бы браконьер.

Дед Мороз, я не настолько плохо себя вела!