Лиза

— Дядя Леший расстроился, наверное, — участливо вздыхает Никитка, высунувшись из открытой двери внедорожника.

— Не то слово, — цежу сквозь плотно стиснутые зубы, исподлобья поглядываю на зарево пожара и кутаюсь в большеразмерный тулуп Тихона, в который он меня собственными лапищами упаковал, когда сгорел мой пуховик. Точнее, я его спалила. Вместе со сторожкой. — Он меня прибьет, — тихо бубню, уткнувшись замерзшим носом в широкий, меховой воротник, что пахнет овчиной, порохом и диким, неодомашненным мужиком.

Сын послушно сидит бочком на пассажирском месте, свесив ноги и нервно болтая ими в воздухе. Между огромными колесами, оставляя следы лап на снегу, важно патрулирует территорию Снежок, которому было жестко приказано: «Охранять!». Из багажника обиженно рычит соболь — в салон Тихон его не пустил, а я не рискнула спорить. По злому, метающему молнии взгляду прочитала, что если скажу хоть слово против, то сама побегу следом за машиной.

— Не — е — е, он большой и добрый. Пожалеет.

— Уже пожалел… о нашей встрече, — обреченно шепчу, покосившись на обнаженного по пояс хозяина тайги, который провожает свою хижину в последний путь.

Дикарь в бешенстве. И я не могу его осуждать.

Неловко получилось. Недружественно.

— Мам, а вдруг он простудится и кашлять будет? — с укором цокает Никитка. Давит на совесть, которая и так уже сгрызла меня изнутри, а сейчас обгладывает кости.

Что я могу сделать, если даже подойти к нему боюсь? Со стороны наблюдаю за результатом своей хронической невезучести. Плакать хочется, как будто это мой дом превратился в пепелище.

Вой сирен стоит в ушах, прибывшая на место пожарная бригада без особого энтузиазма тушит обугленные бревна, а местный участковый в панике носится вокруг, видимо, переживая за утраченный эликсир мужской силы. Чужая жена на неопределенный срок останется недолюбленной, зато меня, судя по всему, после этого инцидента вылюбят по полной. В самом плохом смысле слова.

— Ты прав, сынок, я попробую уговорить его сесть в машину, — неуверенно топчусь по снегу, не отрывая глаз от разъяренного Дикарева. Собираюсь с духом, чтобы подойти ближе.

Мрачный сгусток негатива. Медведь без берлоги.

Богатырь после нашествия монголо — татарского ига.

Он стоит к нам спиной, будто высеченный из камня. Плечи грузно поднимаются и опускаются в такт тяжелому, свирепому дыханию, литые мышцы зловеще перекатываются под лунным светом, кулаки судорожно сжимаются до хруста костяшек. Вдоль позвоночника по грубой блестящей коже, несмотря на лютый мороз, стекают капельки пота.

Я несильна в мужском организме, но меня терзают смутные подозрения, что с ним не все в порядке. Не знаю, чем он думал, когда хлебал свою виагру кустарного производства, но она явно подействовала. В сторожке я успела случайно оценить всю мощь чудо — настойки наощупь, самым чувствительным, ищущим приключений местом — и ещё тогда подумала о побочном эффекте, который неизбежно накатит, если не использовать энергию по назначению. Озвучить свои опасения вслух смелости не хватило, но я ожидала, что его народная медицина боком выйдет.

— Тихон, может, пора ехать на базу? — вкрадчиво прошу, подушечками пальцев касаясь его между лопаток, которые мгновенно заостряются. Обжигаюсь и отдергиваю руку, потому что он твердый и горячий, как раскаленное железо. — Все равно вы здесь уже ничем не поможете.

Дикарев не шелохнется, а лишь поворачивает голову вбок, сдавленно матерится, выпускает изо рта клубок пара, превращаясь в огнедышащего дракона. Я вижу, как играют желваки на его скулах, как напрягается по — настоящему звериный профиль, слышу злобное рычание, от которого мурашки по телу — и тулуп не спасает. Наоборот, я в его одежде как в капкане.

Скрипнув зубами, Тихон выставляет раскрытую ладонь, резким движением сжимает ее в кулак и грозит мне, чтобы заткнулась. Жестом приказывает вернуться в машину и не раздражать его ещё сильнее.

На моем месте лучше бы покориться и молча улизнуть, пока лесной мужик не достиг точки кипения, но… мы в ответе за тех, кого чуть не убили. Как минимум, дважды.

— Тогда заберите свой тулуп, а я пока в салоне согреюсь, — после короткой паузы продолжаю говорить сама с собой, потому что Дикарев сейчас напоминает безмолвную статую. — Я в своем заглохшем миникаре шубу на переднем сиденье забыла — по пути мы могли бы ее забрать.

— Завтра! Эвакуатор все вместе доставит, — отрывисто чеканит бирюк, не оглядываясь. — Отстань от меня, не доводи до греха, — тихо предупреждает.

— Возможно, у вас в тайге принято разгуливать голышом, но у нас в столице это называется эксгибиционизмом и не одобряется обществом. Так что одевайтесь, пока не отморозили себе половину тела…

«На удивление, идеального. Пропадает зря», — добавляю про себя.

Я решительно спускаю с плеч дубленку, но Дикарь тут же разворачивается и запахивает ее сильнее, натянув по самое горло. Смотрит мне в глаза, сжимая руками воротник.

Как в воду глядела — придушит.

— Закр — р — р — ройся, не светись перед мужиками, — опять рычит.

Какой неудовлетворенный! Все ему не так!

— Перед кем? Пожарные делом заняты, — киваю на парней с брандспойтом. — А ваш Макарский, если не ошибаюсь, безобиден без стимуляторов, — лепечу одними губами, выхватывая боковым зрением участкового, который выписывает восьмерки вокруг сторожки и пристально изучает обгоревшие обломки. Ещё чуть — чуть — и волосы начнет рвать на всех местах.

— Слушай, давай я сейчас ему поведаю, кто на самом деле все его запасы уничтожил, и мы вместе проверим, какой он «безобидный», — с иронией угрожает мне Тихон, лукаво прищуриваясь.

Делаю шаг назад. На случай, если это не шутка.

Дикаря сложно понять — он не подчиняется человеческим законам.

— Да мне терять уже особо нечего, — выпаливаю, не подумав, как неоднозначно звучит моя фраза. — В том смысле, что вы меня и без участкового придушите — это у вас на лице написано.

— Что? — выгибает густую бровь.

Он надвигается на меня, берет за плечи и наклоняется вплотную к моему лицу, так что я чувствую его неровное, жаркое дыхание на губах. Упираюсь ладонями в мокрый, раскаленный торс. Самое время включить женское очарование и договориться с возбужденным самцом по — хорошему, но… когда бог раздавал обаяние и кокетство, я стояла в очереди за дипломом врача, длинным языком и запасными килограммами на черный день.

— Я виновата, мне искренне жаль, — тараторю не слишком убедительно. Скорее, фыркаю и психую, чем прошу прощения. — Готова отработать!

— Интересно, как? — шелестит хрипло над самым ухом.

Будоражащий кровь мужской баритон повышает мне давление и температуру до критических отметок. Щеку покалывает и щекочет жесткая щетина, когда Тихон проходится по нежной коже своей густой бородой. Жаль, скорая не доехала — застряла где — то в сугробах по пути. Мне бы не помешало сейчас искусственное дыхание. Я кашляю и задыхаюсь, как курящая старушка.

— Я только уточнить: а это вы спрашиваете или настойка внутри вас? — невольно опускаю взгляд, куда не надо. То ли он ещё не успокоился, то ли это его естественное состояние. — Кстати, антидот у вас есть? Мало ли что, нам ведь ехать в одной машине….

— Тьфу ты! Договоришься у меня — пешком пойдешь! — сплевывает Тихон, будто очнувшись, и отшатывается от меня, как от прокаженной. Ещё бы перекрестился, хотя я уверена, что мысленно он уже прочитал изгоняющую демона молитву. — Ты не в моем вкусе, и народная медицина здесь бессильна. Кроме раздражения, ничего не вызываешь. Расслабься. И постарайся больше ничего не сжечь, одержимая.

— Хорошо, что мы все выяснили. Это взаимно, — парирую с показным равнодушием, не подавая вида, что его грубые слова меня задели.

Я не модель с обложки журнала, но и он не Ален Делон. Подумаешь, огромный и мускулистый, как древнегреческий бог. Характер перечеркивает все его физические достоинства.

— Вот и лады. Исчезни, — ворчит и отмахивается.

— Нет, я теперь перед вами в долгу. Не успокоюсь, пока не верну! Это вопрос чести, — пафосно выпаливаю, тут же скукоживаясь по его мрачным взглядом. — Если вы возьмете меня на должность ветеринара, то я из каждой зарплаты буду оплачивать восстановление вашей сторожки. Постепенно отстроим новую — ещё лучше, чем была. Договорились? — протягиваю ладонь.

Дипломат из меня всегда был непутевый, но попробовать стоило.

Улыбаюсь так широко и неискренне, что скулы сводит судорогой. Моя кисть зависает в воздухе.

— Ну, уж нет! Хреново ты придумала, — он демонстративно скрещивает руки на груди, напрягая мышцы.

На миг залипаю на кубиках — никогда столько в реальности не видела. У Золотарева был всего один, круглый, в районе живота.

— Почему? — теряю нить разговора, пока любуюсь рельефами полуголого мужика. Кажется, я нанюхалась паров его снадобья, и меня тоже повело.

— Всю тайгу уничтожишь, пока расплатишься. Сваливай в свою столицу — я без тебя целее буду. И спокойнее.

— Хорошо, — киваю, ввергая Тихона в состояние легкого ступора. Он привык, что я сопротивляюсь и спорю, поэтому ждет подвох. — Но чтобы избавиться от меня, вам придется сначала отвезти нас с сыном на лыжную базу. И чем быстрее вы это сделаете, тем скорее станете свободны.

— Логично, — хмурится. — Иди в машину.

— Только после вас, — бодаюсь. — Считайте, у нас белый танец. Дамы приглашают кавалеров, — ерничаю, но с места не двигаюсь.

— Я не танцую.

— Кто бы сомневался, в нынешнем состоянии вы плохой танцор.

Мы стоим друг напротив друга, как два барана, столкнувшись лбами. Схлестываемся взглядами, раздуваем ноздри, часто дышим, обволакивая паром наши лица. И ждем, кто первый сдастся.