…Я вижу тебя насквозь.

Фраза зависла в стерильном воздухе кабинета, как тонкий, невидимый шип. Она произнесла это. Ирина Викторовна.

Кровь в венах не просто застыла — превратилась в ледяную крошку, медленно скользящую под кожей. Я смотрела на нее — женщину пятидесяти лет, с идеальной стрижкой, морщинками у глаз, отражающими годами натренированное беспокойство, — и не видела в ней человека. Передо мной зияла пустота. Черный, бездонный провал, точно тот, что скрывался под капюшоном Силуэта.

Этого не может быть.

Марк — да, в нем всегда было что-то мрачное, проницательное, настораживающее. Он играл, испытывал, провоцировал. Но Ирина Викторовна? «Доброжелательная Акула», женщина-график, женщина-протокол — сама воплощенная рациональность, холодная структура из правил и инструкций. Она была последним оплотом реальности. И теперь она произнесла его слова. С той же интонацией — ласковой, почти материнской, как у Марка, когда он спрашивал, не следит ли кто-то за мной.

Они играли. Оба. Это не забота, не эмпатия. Это охота. Один — ласковый, другой — заботливый. Один манил словом, другой — рукой, будто обещавшей защиту. И кольцо вокруг меня сжималось.

— Вероника? — ее голос прозвучал снова, мягко, но в этой мягкости слышался холодный интерес исследователя. Тот самый, с каким она читала отчеты или наблюдала за подопытным. Она поняла: удар достиг цели. — Дорогая, что с тобой? Ты побледнела, как…

Она осеклась, заметив, что я больше не дышу. Ее губы дрогнули в поисках подходящего слова. Как призрак? Как смерть?

Ирина Викторовна выбрала улыбку — почти нежную.

— Я тебя расстроила? — произнесла с тоном, которым успокаивают ребенка после кошмара. — Я не это имела в виду. Просто хотела сказать, что понимаю, как ты перегружена.

Ложь. Тонкая, искусная, отточенная до совершенства. Она не оговорилась — она проверила. Она надавила на мое больное место, дождалась реакции и теперь играла в доброжелательность, наблюдая, как я корчусь. Ее кабинет — стерильный, идеально симметричный, пропитанный запахом парфюма, что теперь отдавал формалином, — сжимался вокруг меня, будто стеклянный саркофаг. Он был здесь. Повсюду. Не просто в моей голове — в людях, в словах, в их взглядах.

Паника вернулась, тяжелая, как волна, хлынувшая из запертой комнаты. На этот раз она имела форму и голос. Я смотрела на Ирину Викторовну и видела его. Я должна уйти. Немедленно.

— Нет, — прохрипела я, чувствуя, как язык стал деревянным, а губы — безжизненно сухими. — Нет, вы… вы правы. Я…

Я вцепилась в холодные подлокотники стула, пытаясь подняться. Пальцы дрожали, кожа на обожженной руке саднила, будто обугленная.

— Это… — я искала оправдание, любую ложь, что могла бы вернуть контроль, — … просто мигрень.

Я подняла руку, показывая ожог, будто это объясняло все.

— И… кофе. Яркий свет. — Я указала на лампы, сиявшие над нами, слишком белые, слишком резкие. — Я в порядке, Ирина Викторовна. Правда. Мне просто нужно… мне нужно…

Слова оборвались. Уйти? Сбежать? Я не знала, какое из них страшнее.

Я поднялась. Мир накренился. Стены вытянулись, будто дышали, а потом рванулись ко мне. Стеклянный стол вдруг показался бесконечным, как зеркальный коридор. Полки с книгами дрогнули, расплылись, словно нарисованные акварелью на влажной бумаге. Свет сверху вспыхнул, ударив в глаза — и лицо Ирины Викторовны превратилось в восковую маску с двумя черными провалами очков.

— Вероника, сядь. Ты сейчас упадешь. Я вызову…

— Нет! — крик сорвался раньше мысли.

Она застыла. Я поймала себя на том, что дрожу всем телом, и попыталась вернуть лицо доктора Вероники — профессиональное, сдержанное, чужое.

— Нет. Спасибо. Мне просто… нужно принять таблетки. Они в кабинете. Все в порядке. Правда.

Я не дождалась ее реакции. Отступила к двери, не поворачиваясь спиной. Ее взгляд чувствовался физически — тонкий, ледяной, будто лезвие скальпеля, вонзающееся между лопаток. Пальцы нащупали дверную ручку.

Ирина Викторовна не двинулась. Лишь следила. Ее лицо утратило мягкость, словно кто-то стер с него человеческие черты. Ни заботы, ни участия — только холодная оценка. Взгляд специалиста, поставившего диагноз и довольного результатом. Или охотника, который остановился у края ловушки и просто наблюдает, как жертва тщетно пытается выбраться.

Я вывалилась в коридор, захлопнув дверь за спиной. Глухой звук расколол тишину, как выстрел.

Стоя спиной к стене, я пыталась отдышаться. Воздух был вязким, тяжелым, будто пропитанным испарениями страха.

«Гелиос». Моя клиника. Моя крепость.

Но теперь я знала: я больше не врач. И даже не пациент.

Я — добыча.