Я стояла у раковины в своем кабинете, подставив обожженную руку под ледяную струю. Холод жалил кожу, возвращая телу осязаемость, но не приносил облегчения. Вода текла, шурша и пенясь, а липкий, вязкий ужас не смывался. Он прилип к сознанию, как гарь к стеклу.

Он здесь. Уже не в моем воображении, не в трансе, не в кресле.

Он освободился. Протек сквозь границы. Просочился в «Гелиос».

На столе резко зазвонил внутренний телефон. Звук прорезал тишину, как нож, — пронзительный, командный, требовательный. Я вздрогнула, дернув руку из-под воды, брызги упали на кафель. Пальцы, холодные, дрожащие, с трудом удержали трубку.

— Да?

— Вероника Андреевна, — голос Инги из регистратуры, ровный и безупречно вежливый, как металлическая линейка. — Ирина Викторовна просит вас зайти. Прямо сейчас.

Короткий гудок. Тишина.

Кровь отхлынула от лица, оставив липкий след пота. Все. Это конец.

Они видели. Инга видела, как я стояла, уставившись в пустой угол. Слышала мой крик в комнате отдыха. Видела, как я сбежала от Марка. «Золотой специалист» сломался. Деталь механизма дала сбой. Ирина Викторовна — «Доброжелательная Акула», хранительница безупречной репутации клиники, — готовилась к вскрытию.

Я подошла к зеркалу у двери. Оттуда на меня смотрела женщина с глазами воспаленного цвета — не вчерашняя «сумасшедшая», а утопленница, вытащенная из темной воды. Кожа пепельно-серая, губы бледные, узел на затылке развалился, пряди прилипли к влажной шее. На белой шелковой блузке расплывалось кофейное пятно, похожее на старую рану.

Я попыталась стереть его, но только размазала, усилив впечатление разложения. Отражение не вызывало жалости — только ощущение чуждости. Я выглядела, как собственная ошибка.

Коридор до кабинета Ирины Викторовны казался бесконечным. Бледно-оливковые стены сжимались, превращаясь в узкий туннель, а мягкий свет — в безжалостное хирургическое освещение. Оно вырезало каждую неровность, каждый изъян моей маски.

Тени — повсюду. Не только в углах. Под орхидеями, под ножками стульев, вдоль плинтусов. Они уплотнялись, тяжелели, набухали черным блеском. Казалось, они тянутся ко мне — пальцами, лентами, корнями.

Пол под ногами утратил твердость. Шаги отдавались глухо, словно я шла по мху, а не по кафелю. За спиной слышалось легкое шуршание, синхронное моим шагам — будто кто-то следовал след в след. Я не оборачивалась. Не могла. Ведь знала: если повернусь, там не окажется никого. А значит, будет еще страшнее.

Я шла, заставляя себя смотреть только вперед, на массивную дверь кабинета Ирины Викторовны в конце коридора. Проходя мимо комнаты отдыха, не позволила себе взглянуть внутрь. Но ощущение взгляда — холодного, наблюдающего, цепляющего за лопатки — не отпускало. Он был там.

«Я вижу тебя насквозь».

Наконец — дверь из темного дуба. Латунная табличка: «И. В. Сосновская. Главный врач». Я подняла руку, собираясь постучать. Рука дрожала так сильно, что пальцы казались чужими. Нельзя. Ей нельзя увидеть мою слабость. Я сжала кулак, ногти впились в ожог — боль вспыхнула, вернув на секунду контроль. Постучала.

— Войдите.

Голос ровный, безупречно хладнокровный. Я толкнула дверь.

Кабинет встречал идеальностью. Простор, стекло и металл, полированный блеск. Ни одной лишней бумаги. Воздух наполнял запах ее парфюма — дорогого, древесного, властного. Она сидела за столом, как королева в зале суда, на носу — очки Cartier.

Ирина Викторовна подняла взгляд. Он скользнул по мне спокойно, методично, без тени эмоций: развалившийся узел, пряди, прилипшие к шее, кофейное пятно на груди. На секунду задержался на покрасневшей, прижатой к животу руке.

Ни злости. Ни сочувствия. Только холодное, сосредоточенное ожидание.

А я стояла перед ней, олень, застывший в свете фар, — ослепленная, парализованная ужасом, не в силах пошевелиться.