При выходе конницы из Карабаха ночью, в тишине, не могло быть напутственной музыки – она гремит и рычит при открытом выходе в поход, а не внутреннем передвижении войск, когда нужна тайна, хотя лазутчики врага не исключены и здесь.

В прохладной влажной тьме весенней ночи не смолкал гул идущей конницы. Храп бесчисленных лошадей, сплошной, как поток, топот копыт, позвякивала сбруя…

Тимур это слышит, просыпаясь, и снова засыпает под однообразный гул.

Тимур не мог заснуть, когда конница проходила мимо его юрты. Лежал в темноте, думая о походе на Китай. Досадовал, что сперва надо идти на Баязета.

Тимур, готовясь к схватке с Баязетом, озабочен: как бы не потерять время с Китаем. Надо подготовить дорогу через Монголию. Он объявляет своей младшей госпоже – Тукель-ханым, что по совету врачей ей надо пожить в родных степях. Он снаряжает богатый караван к ее монгольской семье, а с ней – большое посольство из надежных, опытных людей: все высмотреть, задарить, задобрить ханов, чтобы путь через Монголию не вышел тяжким и прошел без потерь.

Всю ночь в сырой тьме шла конница. Конница уходила из Карабаха, покидая зимовье.

Тысячи уходили вслед за тысячами мимо юрты, где спал повелитель. Равномерный топот бесчисленных копыт протекал мимо, как горный ручей, и только порой всхрапывала, а то взвизгивала лошадь, то вдруг позвякивало чье-то железо, и вновь струился, протекал мерный топот копыт.

Тимур, проснувшись, вслушивался привычным ухом, опять накидывал на плечо одеяло и засыпал.

Конница шла. Пришло время. Начинался поход.

Весна. Тысяча четыреста второй год по летосчислению неверных, а по исчислению мусульман – восемьсот четвертый.

Воины, подремывая в обжитом седле, дыша сырым холодком, видели впереди только голову коня да смутно – переднего воина, а дальше там все закрывала непроглядная тьма. Уходили и не думали, суждено ли из них кому-нибудь вернуться сюда.

Он засыпал, а очнувшись, вслушивался снова. Он послал их на те дороги, откуда начнется поход: пора!

Он начинал этот поход, досадуя. Пора было заняться главным, тем, что сулило и несметные добычи, и большие победы, и дало бы новые силы для искоренения всякой власти на свете, кроме единственной его власти: завоевать Китай.

Но нельзя у себя за спиной оставить коварного османского Баязета, если из этих мест увести войска в Китай. И теперь, нехотя, приходилось начинать с османов, чтобы наконец развязать руки для главного. Для того, что уже обдумано и к чему тянется душа.

Хызр-ходжа-хан, отец Тукель-ханым. Его военачальник часто совершал набеги на восточные границы Мавераннахра, даже когда Тимур уже был женат на Тукель-ханым. Очень может быть, что Хызр-ходжа вдохновлял этого военачальника, но упорно делал вид, что набеги совершаются без его ведома и согласия: Хызр-ходжа очень хорошо понимал, сколь ему опасен Тимур (недаром отдал ему дочь в жены). Но проницательный Тимур не мог не догадываться, что Хызр-хан знает о набегах.

Неподалеку от юрты Тимура стояла высокая, более нарядная юрта малой госпожи – Тукель-ханым, окруженная серыми приземистыми юртами ее служанок, рабынь, наперсниц. (Наперсница – на персях, т. е. «на грудях».)

Тимур провожал Тукель-ханым. Она, прежде чем сесть в арбу, стоя, низко поклонилась Тимуру. Также молча, он сдержанным поклоном ответил ей. И только когда арба тронулась, и за ней следом, заскрипев, заскрежетав колесами, двинулся ее обоз. Глянув ей вслед, Тимур неожиданно понял, что из всех женщин, которых он познал, ни одной не бывало такой близкой, теплой его душе, как эта, которую он изредка устало одаривал своим вниманием. Правда, еще в юные годы среди добычи досталась ему одна сухощавая и, пожалуй, насмешливая пленница. Но не честь ему было показать перед соратниками склонность к добыче. Побаловав, он вернул ее в обесчещенную толпу пленниц, но вскоре почему-то вспомнил о ней, и потом она год за годом все вспоминалась, никак не забывалась, влекла к себе. Он хотел бы ее вернуть, но ведь после той забавы никто не возвращал себе пленниц, когда попадалось день за днем столько новых. Да если бы и вздумал возвратить, след ее исчез в те же дни, как только вернул ее в толпу. Бесследно. Не будь той, безымянной, теперь эту он считал бы первой – такой тоской вдруг ударила его разлука с Тукель-ханым. Не знал, не испытывал такой режущей боли, словно отсек что-то от себя самого. Вернул бы. Но как вернуть, когда при стольких людях отправил ее в далекую степь.

За то и казнился. Всю жизнь казнился, вспоминая ее.