Косоглазый.

Вернувшись в квартиру, я готовился к сиесте. У меня была своя версия этого ритуала: попытаться запихнуть в себя немного еды, половину обезболивающего/транквилизатора и — прощайте, лохи. Натянул длинную футболку с логотипом THE JAMES DEANS, почистил зубы и мельком глянул Sky News. Может, мир стал лучше?

Не стал.

В Нью-Йорке проходил съезд республиканцев. Кристофер Хитченс писал, что борьба будет жёсткой, и я ему верил. Чеченские мятежники захватили школу и угрожали убить триста детей, если не освободят их боевиков. Одну из девочек вытащили в безопасное место, и, клянусь, она была вылитая Серена Мэй. Часть всей этой горы вины и раскаяния — то, что каждая маленькая девочка напоминала мне о ней. Как они могли не напоминать?

Я быстро выключил телевизор, проглотил лекарство и стал ждать, пока оно растворится в крови, бормоча:

— Боже, я знаю, ты меня уже знатно поимел и, наверное, навсегда, но, эй, дай мне небольшую поблажку — никаких снов о ребёнке, иначе, знаешь что? Я снова начну пить.

Ага, угрожать Богу — очень умная идея, типа Ему есть дело. Но какого чёрта.

Добавил на посошок:

— Я же помог священнику, разве это ничего не значит?

Наверное, нет.

Стук в дверь.

— Блядь.

Могу я рискнуть проигнорировать? Сон уже полз по нервам. Снова стук. Я вздохнул, открыл.

Ридж.

В форме, выглядит серьёзно, внушительно.

Я сказал:

— Я заплатил за телевизионную лицензию, офицер.

Она не оценила шутку, но она вообще редко их ценила. Наши отношения обычно были воинственными, агрессивными, и как бы мы ни старались, никогда не могли освободиться друг от друга. До того как подстрелили Коди, мы достигли некоторого подобия теплоты. У неё были отношения, и, казалось, мы могли бы установить что-то вроде дружбы.

Я спас её от очень жестокого сталкера, и я знал, как сильно она это ценила, но она реагировала враждебно на чувство долга, и, Боже, никто не понимал этого лучше меня. Ты помогаешь мне — я чувствую, что обязан, и пока долг не выплачен, мне не по себе, я нервный, и лучше всего я знаю враждебность. Ужасная правда, которую мы оба знали: нам нужно было быть связанными, были связаны, и где-то в этом бардаке мы оба боялись потерять друг друга.

Это всё безумие? Конечно. Или, может, это чисто ирландское.

Я часто думал: если бы только она не была лесбиянкой, могло ли бы между нами что-то быть?

Если бы я не был алкоголиком. Если бы… если бы… если бы.

В те годы мы помогали друг другу больше, чем кто-либо другой. Затем мы достигали плато, близкого к интимности, и один из нас или оба срывались в укрытие. Разве это не разбивает сердце? Оно и разбивало моё, а что касается Ридж, разбитое сердце было написано на её лице, если бы ты мог пробиться сквозь фасад.

Но перестрелка всё изменила. Моя горечь не вернёт ту смутную нить близости, которая у нас была.

Она обвинила:

— Ты только встаёшь?

Её лицо без косметики, выглядит устало.

— Вообще-то, я ложился.

Она театрально посмотрела на часы.

— Половина второго дня.

Мне хотелось хлопнуть дверью перед её носом, крикнуть ах, иди на хрен, но я сказал:

— Ты пришла сказать мне, который час? У меня есть часы.

Она прошла мимо меня и зашагала в гостиную.

Я закрыл дверь, сказал:

— Это не расположит ко мне соседей — к дверям ходят Гарда.

Она огляделась, не найдя ничего, что могло бы улучшить её настроение, поэтому я спросил:

— Хочешь чего? Пива, большую порцию виски?

Подкалываю.

— Я думала, шутки про алкоголизм вряд ли уместны.

Мы стояли, враждебность клубилась вокруг, пока я не спросил:

— Что, ты пришла просто надрать мне яйца? На дорогах всё слишком спокойно?

Ветер как будто вылетел из неё. Она рухнула в кресло, спросила:

— Ты знаешь, как тяжело быть Гарда?

Я хотел заорать: Здравствуйте, я сам был одним из них, но промолчал.

Она продолжила:

— И быть женщиной — женщиной-лесбиянкой — они это обожают. Ты просто знаешь, что тебя не будет в списках на повышение. В прошлом году нам выдали юбки, чтобы смягчить наш образ, типа какой-то гопник оценит разницу, бросит нож и скажет: «Извините, не заметил, что вы в юбке». Ни одна из других женщин их не носит. У меня есть дубинка, рабочий пояс с наручниками, кармашек для радио, защитная маска для искусственного дыхания и латексные перчатки для здоровья и безопасности, особенно когда приходится обыскивать тело.

Она слегка вздрогнула, произнося это, затем добавила:

— Косметику разрешают, ты знал? Главное, чтобы не красная помада или вызывающая. Наши волосы должны быть определённой длины. У меня есть сержант — стерва, она измеряет мои волосы, поэтому я стала делать хвост, а она сказала, что он должен быть под фуражкой.

Она говорила так, будто никогда раньше не позволяла себе анализировать детали своей работы, и я задавался вопросом, к чему всё идёт. Она не закончила.

— Мы должны по очереди быть в патрульной машине, и это всегда в парах. В патруле ты часто одна. Знаешь, сколько раз я ездила в машине?

Мне нужно было что-то сказать, поэтому я попытался:

— Нечасто, я полагаю.

— Никогда. Это справедливо? Но что я говорю? Справедливость — это не про нас. Меня часто затыкают в участке. Я ненавижу это, это как сидеть в офисе, люди приходят за водительскими правами, паспортами или сообщать о кражах. Это так скучно. Потом приводят пьяного, много пьяных…

Она посмотрела на меня. Я, очевидно, попадал в эту категорию.

Я чуть было не начал насмехаться: Ах, бедная маленькая Ридж, её не пускают в большую машину.

Но сдержался, и она продолжила:

— Дело в том, я люблю быть Гарда, но если меня скоро не повысят, придётся подумать об отставке.

Её лицо, когда она это говорила, было трагедией в миниатюре. Сон пытался завладеть мной, и мне хотелось, чтобы она свалила, поэтому я сказал:

— Делай что нужно, чтобы получить повышение.

Она посмотрела прямо на меня, и я понял, что мы подошли к главной цели визита.

Она сказала:

— Я очень беспокоюсь об одной проблеме со здоровьем и не знаю, кому рассказать.

Иногда простота — единственный путь, поэтому я сказал:

— Расскажи мне.

Она глубоко вздохнула.

— Я нашла уплотнение в груди. Может быть, это просто ткань, но…

Я не колебался.

— Ты должна провериться.

Она потерялась на мгновение, воображая, кто знает, какие ужасные последствия.

Я настаивал:

— Ридж, пообещай, что запишешься на приём.

Она снова сфокусировалась.

— Ладно, я обещаю, но есть кое-что ещё.

Я ждал. Она спросила:

— Ты знаешь о распятии?

Я кивнул, хотя знал слишком мало.

— Ему было восемнадцать лет, Джон Уиллис. Его прибили к кресту и установили на холме над городской свалкой. Мы думали, может, наркоделка, предупреждение другим, или даже политика. Нет. Он из приличной семьи, должен был начинать колледж, без судимостей.

Она ждала моего ответа.

Я был ошеломлён, потрясён, мне стало дурно. Перед глазами возник Коди, и меня чуть не вырвало. Прошло добрых пять минут, прежде чем я смог выдавить:

— Есть зацепки?

Она взяла себя в руки, сдерживая возбуждение, которое это дело вызывало в ней.

— Ничего — никаких зацепок, не за что взяться, дело в тупике. Но если бы человек мог пролить свет на это, это сделало бы карьеру.

Мне потребовалось мгновение, чтобы понять.

— А, нет, ты хочешь, чтобы я понюхал вокруг. Это ты всегда говоришь мне вылезать из этой грязной игры, что это меня уничтожит.

У неё по крайней мере хватило совести выглядеть пристыжённой, затем она сказала:

— Я не хочу, чтобы ты делал что-то опасное, но у тебя жуткое чутьё на ниточки.

Прежде чем я успел отказаться — а я собирался, — она достала листок бумаги и сказала:

— Вот имя, он жил в Кладдаге, я оставлю здесь. Просто подумай об этом, ладно? Это всё, о чём я прошу, Джек.

Джек.

Она никогда не называла меня по имени. Это была мера её отчаяния.

Когда она уже направлялась к двери, я сказал:

— Выглядишь усталой, отдохни немного.

С сарказмом, на который был способен, ответил:

— Я тронут твоей заботой. Когда увижу тебя в следующий раз, хочу услышать, что ты была на проверке.

Я попытался говорить легкомысленно, чтобы не показывать, как я волнуюсь.

Она была в коридоре, луч света падал на золотые пуговицы её туники. Выглядела почти внушительно и уязвимо.

— Я не волнуюсь, я просто пыталась быть вежливой.

Я крикнул ей вслед:

— Старайся сильнее.

Я хлопнул дверью, давая соседям знать, что я вернулся и с яростью. Поднял листок бумаги, прочитал:

Джон Уиллис

3, Кладдаг-Парк

Голуэй

Я сел в кресло, и прежде чем успел даже начать думать об этом, глаза закрылись, и сон схватил меня.

Герберт Спенсер писал: «Есть принцип, который является преградой для любой информации, который не поддаётся никаким аргументам и который не может не удержать человека в вечном невежестве — этот принцип — презрение до исследования».

Я, конечно, понятия не имею, как выглядел Спенсер, но в моём безумном сне он появился с молотком и гвоздями, цитируя вышесказанное, а затем начал кричать, что это дело не будет раскрыто, потому что я не в том состоянии духа. Он отдалённо походил на моего отца, а затем прорычал на ирландском: «Bhi curamach\!»

Будь осторожен.

Ридж тоже была в этом сне, но её роль я не запомнил, кроме того, что она выглядела крайне несчастной. Серена Мэй, мёртвый ребёнок, конечно, появилась, её печальные глаза вцепились в меня, пока я не проснулся, хныча, в поту.

Моя квартира была тёмной, я нащупал часы… Господи, семь вечера, я вырубился на пять часов. Твёрдо решил урезать дозу снотворного. Я не принимал никаких решений относительно горечи — это было единственное моё топливо.