Обман.

Три ночи спустя я нашёл Шона. Как обычно, я прошёл по променаду. Было немного позже моего обычного времени, и темнота сгущалась. Я дошёл до Блэкрока и уже собирался повернуть домой, когда в последний раз взглянул на океан. Внизу, среди скал, у кромки воды, одинокая фигура. Я чуть не заметил её. Я глубоко вздохнул и начал спускаться. Он сидел на полоске песка и курил косяк, маленькое облачко дыма над его головой.

Прежде чем я успел заговорить, он сказал:

— Интересно, когда ты появишься.

Я перешёл на его правую сторону, почувствовал сильный аромат травки. Я ожидал, что он будет похож на бродягу, в ужасном состоянии.

Неправильно.

Он был сама красота и процветание: новое тяжёлое пальто, новые потрёпанные джинсы. Его волосы были подстрижены, и глаза сияли. Он предложил косяк.

— Нет, спасибо.

Это позабавило его, и он посмотрел на меня. Он играл с чётками, которые носил как браслет.

— Я вернулся в дом после того, как папа ушёл, и, знаешь что, я нашёл пачку денег. Поэтому я обыскал комнату Гейл и нашёл целый тайник. Они скрывали от меня, можешь себе представить? — сказал он.

Я подумал об этом, и постепенно до меня начало доходить — моё понимание смерти Гейл было неверным.

— Должно быть, тебя это бесило, — сказал я.

Он рассмеялся:

— Тейлор, они бесили меня всю мою жизнь.

Он использовал мою фамилию намеренно, давая понять, что правила изменились.

Ещё как.

Он швырнул окурок косяка в воду. Раздалось лёгкое шипение, как конец самой печальной, самой бесполезной молитвы — той, которую произносишь за себя.

— Они получили страховые деньги мамы, никогда не сказали мне, и я, тупой мудак, думал, что у нас кончились деньги. У нас кончилось время. По крайней мере, у них, — сказал он.

— Значит, ты был в доме, и Гейл вернулась? — спросил я.

Он потянулся, как будто это было слегка скучновато, и сказал:

— Да, я сказал ей, что наш папа готов и что это она убила его. Она взбесилась, а затем — самая странная вещь из всех грёбаных странных событий в этой безумной поездке — она ушла в себя.

Я не был уверен, что он имеет в виду, поэтому переспросил:

— Ушла в себя?

Он посмотрел на меня, спросил:

— Ты глухой? — Затем рассмеялся: — Ой, виноват, слуховой аппарат. Да, она вернулась к тому состоянию, в котором была сразу после смерти мамы — овощ. Ушла туда, где была раньше, и я решил, что на этот раз она не вернётся. Билет в один конец, понимаешь?

Я мог это видеть. Два доминирующих человека в его жизни исчезли, и вместо того чтобы развалиться, он перенял их личности.

— Что ты с ней сделал? — спросил я.

Он замолчал на мгновение, как будто раздумывал, рассказывать ли мне, а затем сказал:

— Я помог ей поплавать.

А затем — самый страшный звук — он хихикнул. Я сказал себе, что это из-за дурмана, надеялся на это.

Он добавил:

— Но в том-то и дело, слушай — она забыла, что не умеет плавать. И знаешь, сумасшедшая сука, она всё спрашивала, вижу ли я огонь. Я их погасил для неё.

Я подумал о Глоке, спокойно и бесполезно лежащем в верхнем ящике моего стола.

— Итак, Джек, что думаешь? Ты позволишь этому соскользнуть? Ты можешь уйти, мы забудем, что у нас был этот разговор, — сказал он.

Он буквально оценивал меня, и, увы, я знал, что он видит: опустившегося мужчину средних лет с хромотой и слуховым аппаратом. Если я скажу, что не могу этого оставить, насколько ему будет трудно… разобраться… со мной? Он был сильным, молодым и терять было нечего. Он утопил родную сестру, распял молодого человека, сжёг беззащитную девушку в её машине. Станет ли он переживать из-за меня?

— Если — и это большое «если» — я уйду, какие у тебя планы? — спросил я.

Он удивился, и к моему ужасу я узнал выражение в его глазах. Оно было похоже на Гейл, и на одно жуткое мгновение я задался вопросом, может ли зло передаваться таким образом. Он подошёл ко мне совсем близко. Мне показалось, или его плечи стали шире? Что случилось с тем безобидным парнем, похожим на Курта Кобейна, которого я встретил в кофейне?

Полуулыбка изогнула его губы, и он сказал:

— Хм, хороший вопрос, Джек-о. Знаешь, думаю, мне здесь нравится, но что мне не понравится, так это мысль о тебе, бредущем вокруг, возможно, испытывающем внезапный прилив — как у вас, католиков, это называется? — совести.

И он нанёс удар правым кулаком, сбив меня с ног на спину. Он обошёл меня, остановившись у моей головы. Я заметил, что на нём были ботинки Doc Marten, хорошо потёртые, и надеялся, что они не с металлическими носками. Моя челюсть болела, как у сына суки, и я понял, что он собирается меня убить, но не спешит. Он открыл величайший, самый мощный афродизиак на планете — власть. Я попытался отодвинуться, и он пнул меня по затылку.

Сильно.

Я увидел звёзды. Не рассыпчатые, а те, которые говорят, что ты в глубоком дерьме и лучше не станет.

— Больно было, Джек? — спросил он, как будто ему действительно было не всё равно.

Затем два быстрых пинка в бок и грудь, я почувствовал, как что-то поддаётся — возможно, ребро. Дыхание перехватило.

— Мне часто было интересно, каково это — выбивать душу из человека, — сказал он, всё ещё тем же приятным разговорным тоном. — Всю свою жизнь я был тем, кого пинали, и знаешь что? Знаешь что, Джек-о? Это довольно клёво, как говорят американцы.

И это встряхнуло меня. Америка… моя новая жизнь, анализы Ридж, не быть рядом с ней — всё из-за этого — щенка?

Я простонал:

— Шон, одно дело.

Он замешкался, и я понизил голос, так что ему пришлось наклониться. Он всё ещё не слышал меня и наклонился совсем низко. Его лицо было напротив моего, я чувствовал чеснок на его дыхании. Я вцепился зубами в его нос, впился со всей яростью, которую я когда-либо знал, и, клянусь Христом, я прокусил его насквозь.

Он отшатнулся, кровь хлестала по его лицу, он кричал:

— Какого хрена ты сделал? Ты укусил меня?

Мне удалось подняться на одно колено, я увидел кусок коряги, надеясь, что вода её не размягчила.

Не размягчила.

И я обрушил её на его череп, приговаривая:

— Не называй меня Джек-о.

Ещё несколько ударов чистой, неприкрытой ярости, и его лицо и голова превратились в месиво.

Я пробормотал:

— Мы не хотим тебя в нашем городе, у нас и так достаточно мусора. Как ты думаешь, мы собираемся выиграть конкурс на самый ухоженный город?

Я сошёл с ума? Могу только надеяться.

Я собрал камни, много очень тяжёлых, засунул их в карманы его нового шикарного пальто и потащил его к воде. Затем, к моему ужасу, он застонал, и я не уверен, но мне показалось, что он произнёс:

— Пожалуйста, папа, не надо.

Потребовалось время, но в конце концов он перестал сопротивляться. Я затащил его далеко, насколько мог, не уходя под воду сам. Было холодно. Из-за количества камней в карманах было тяжело, и я почти бросил это дело, но я должен был убедиться, что он не всплывёт. Когда я убедился, что он останется на дне, я глубоко вздохнул и погрузился вместе с ним, его глаза смотрели на меня с лёгким укором, и добавил ещё камней со дна моря. Мои зубы выбивали чечётку страха и шока. Я чувствовал это просачивающееся онемение, которое шепчет тебе: «Отдохни, пусть вода успокоит тебя».

Искушение было огромным, но огромным усилием я положил последний камень на него и вырвался на поверхность, хватая ртом воздух. Я посмотрел, как далеко я зашёл, и не был даже уверен, что смогу вернуться на берег, затем пробормотал:

— Просто делай, хватит ныть.

Я вышел из воды, и желание лечь было непреодолимым, но я смог продолжать. Боль в голове, груди и боку была за гранью воображения. Я проглотил целую кучу таблеток Стюарта и продолжал идти.

Я был уже почти дома, когда понял, что что-то от Шона зацепилось за мою куртку: чётки, которые он носил как браслет. На них был маленький крестик.

Я проходил мимо мусорной корзины и бросил их туда.

С меня хватило крестов.