«Истинная религия должна была бы учить величию и ничтожеству, внушать самоуважение и презрение к себе, любовь и ненависть».

Через несколько дней я слушал утренние новости, и там сообщили о смерти подданного Великобритании. Говорилось, что у него случился сердечный приступ, но он скончался по прибытии в больницу. Гарда очень хотят связаться с его сыном и дочерью, которые, предположительно, проживали вместе с ним.

Какого хрена?

Шон смылся?

Гейл не вернулась домой?

Какого чёрта?

Я попытался позвонить Стюарту, но его мобильный был выключен. Ужасная мысль пришла мне в голову. Что, если Стюарт был слишком самоуверен и Гейл убрала его с доски?

Господи.

У неё точно был опыт. И, как настоящий хищник, она могла чувствовать опасность. Я уже собрался пойти к Стюарту домой, когда в мою дверь раздался громкий стук. Я замешкался, затем взял Глок и сунул его за пояс. Открыл дверь.

Ридж.

Очень взволнованная Ридж, которая набросилась:

— Что происходит?

И она прошла мимо меня, встала посреди моей квартиры, уперев руки в бока, обвинение было написано на лице.

Я закрыл дверь, подошёл к ней, спросил:

— Не могла бы ты говорить тише?

Она не стала.

— У Митчелла обширный сердечный приступ, а затем молодую женщину лет двадцати с небольшим выбрасывает на берег — очевидное самоубийство.

Мне пришлось сесть.

Гейл?

Пистолет впился мне в рёбра, я достал его и положил на стол.

Она уставилась на него с недоверием. Прошло несколько мгновений, затем она произнесла:

— Ты открываешь дверь с оружием? Кого ты ждал?

Я пытался осмыслить это.

— Свидетелей Иеговы или мормонов, я никогда не уверен, кто есть кто.

Она выглядела так, будто могла меня ударить.

— Думаешь, можно отшутиться? Ты по уши в дерьме. Я тебя знаю, это все признаки катастрофы по-тейлоровски.

Я вдруг сильно устал, уже мог видеть, как это может быть истолковано: у отца обширный сердечный приступ, дочь, убитая горем, топится. Может сработать.

— Ты сама сказала, что ничего нельзя доказать против семьи, так что я отступил, — сказал я.

Она была вне себя от гнева, не знала, что со мной делать.

— Ты никогда в жизни не отступал.

Мне хотелось, чтобы она ушла, чтобы я мог думать.

— Кажется, я наконец начинаю учиться, — сказал я.

Она двинулась, чтобы забрать пистолет, и я выбросил руку вперёд.

— Не надо.

Прошла целая минута, пока мы оба держали пистолет, затем она отпустила его и сказала:

— Избавься от него. Пистолеты никогда не были частью твоего образа, и если тебя поймают с ним, я не смогу тебя защитить.

И я был тронут, услышав, как она говорит я не смогу тебя защитить.

Я боялся спросить о результатах анализов. Если они у неё, смогу ли я принять плохой вердикт? Мы постояли мгновение, беспокоясь друг о друге по разным причинам, и всё же пропасть извращённого упрямства мешала нам преодолеть этот ужасный разрыв. Я попытался объяснить, что Гейл приходила в мою квартиру несколько дней назад и что я чувствовал необходимость защищаться.

Ридж задумалась.

— Но ты не из тех, кто стреляет. Это не ты, Джек.

Какой бы долгой ни была наша история, были области, о которых она не знала, некоторые поступки, которые я совершил и которые она никогда бы не поняла и которые я, конечно, никогда бы ей не рассказал.

Я согласился, что избавлюсь от него, а затем спросил:

— Есть какие-нибудь новости о результатах?

Её лицо чуть не сморщилось, но она сдержалась.

— Нет, пока нет. Ожидание убивает. Каждый раз, когда приходит почта, ты гадаешь, не пришло ли письмо, которое изменит всю твою жизнь.

Я сказал то, что никогда не думал, что скажу ей, сказал это американским тоном, чтобы сохранить лёгкость.

— Я защищу тебя.

И, клянусь Богом, я подумал, что она сейчас заплачет.

Но она двинулась к двери и сказала:

— Я знаю это, Джек.

Я пошёл в церковь.

Ты католик, тебя воспитали в вере, что там можно найти убежище. После всех недавних скандалов это было скорее местом не убежища, а чрева зверя. Я пошёл укрыться от дождя. Шёл мимо собора, когда небеса разверзлись. Не мягкий ирландский дождь, нет — это было полномасштабное нападение библейского масштаба, промочить до костей. Боковая дверь была заперта — очень гостеприимно, — и к тому времени, как я добрался до главной, я промок до нитки, бормоча:

— Дерьмо и лук.

Это литературная аллюзия, любимое выражение Джеймса Джойса, честное слово.

Я окунул пальцы в кропильницу со святой водой. Она была суха, чего бы вы не знали, и это, наверное, какой-то экуменический цинизм. Я вошёл, отряхиваясь от дождя, бормоча как сумасшедший. Сказал себе, что хорошо бы здесь оказаться, зажечь свечи за Коди, Серену Мэй и весь мой длинный список мёртвых. Я надеялся, что у них больше свечей, чем святой воды.

Когда-то я ходил со своими свечами к августинцам, пока они не перешли на техно. Да, автоматические кнопки для зажигания фитиля. Меня это не устраивает, мне нужен весь ритуал: трут, запах воска, видеть, как свеча загорается. Это успокаивает меня, заставляет чувствовать, что некоторые вещи не продаются.

Я зажёг целую кучу свечей, засунул пачку купюр в ящик и смотрел, как они горят.

Услышал:

— Свеча — это молитва в действии.

Я повернулся лицом к высокому священнику лет под семьдесят, с белоснежными волосами и лицом, которое было не столько морщинистым, сколько серьёзно изрезанным. Он был похож на Клинта Иствуда в рясе.

— Вы в это верите? — спросил я.

Мне было всё равно, во что он верит, я был сыт духовенством по горло.

— Это прекрасная мысль, вы не согласны? — сказал он.

У меня не было настроения быть любезным.

— Похоже просто на свечи, — сказал я.

Он задумался, а затем неожиданно спросил:

— Не хотите ли чаю?

— Разве не это втянуло вас, парни, в те неприятности, в которых вы оказались? — спросил я. — Такие приглашения?

Он воспринял это хорошо:

— Не думаю, что я буду пользоваться вами.

Хороший аргумент.

Прежде чем я успел ответить, он добавил:

— Просто я не люблю пить чай в одиночестве и подумал, раз вы промокли, может, присоединитесь ко мне.

Я слышал, как дождь всё ещё барабанит, поэтому сказал:

— Почему бы и нет?

Он провёл меня в ризницу, и там была маленькая ниша сбоку. Он закрыл дверь и начал возиться с чаем. Он показал, что я могу сесть, поэтому я сел на жёсткий стул, хотя рядом стояло мягкое, хорошо изношенное кресло.

— Вы не хотите более лёгкий вариант? — спросил он.

Священники — за ними нужно следить, они подкрадываются к тебе с наводящими вопросами.

— Я решил, что это ваш, — сказал я.

Чайник закипал, издавая звук, похожий на дружбу — редкий для меня звук.

— Но, судя по всему, вы чаще выбираете трудный путь, — сказал он.

Видите, как я и говорил, скользкий.

Он прогрел чашки — такого уже не увидишь — затем использовал настоящий чай, Lipton, и выложил на тарелку печенье Hobnob с шоколадом с одной стороны. Не знаю, это одно заставило меня полюбить его. Он поставил всё на маленький столик и предложил:

— Угощайтесь.

— Как мне вас называть? — спросил я.

Он стряхнул крошки с губ, протянул руку и сказал:

— Я не вижу, чтобы вы называли меня «отец», так что Джим подойдёт. А вы?

Я пожал его руку — сильное рукопожатие.

— Джек Тейлор.

Ничего ему не сказало, слава богу. Он разлил чай, и я спросил:

— Как дела?

Ему это понравилось, он наслаждался мгновением.

— У нас некоторые проблемы, но я оптимистичен.

Или идиот.

— Несмотря на все… проблемы… что с отношением? — спросил я. — Я имею в виду, верхние парни всё ещё такие же высокомерные, всё ещё издают указы и — как они их называют? — эдикты? Как это?

Он вздохнул, признал:

— Старые привычки умирают тяжело.

Справедливо.

У него был свой вопрос.

— Так чем ты занимаешься, Джек, кроме того что зажигаешь целый бунт свечей?

Бунт — мне понравилось.

— В основном я не лезу в чужие дела, как и Церковь.

Я попробовал чай. Он был крепким, горьким, как в старые времена, но хотя бы знакомым. У меня был ещё один вопрос.

— Где вы находитесь по вопросу о природе зла?

Он переоценил меня, бросил внимательный взгляд.

— Странный вопрос.

— Это ответ?

Он улыбнулся:

— Я тяну время.

Я ждал, затем он сказал:

— Я верю в него. Я видел его, чувствовал, и, увы, кажется, он растёт.

Господи, он был прав.

Я надавил:

— Если бы вы знали кого-то, кто был действительно зол, вне так называемого искупления, что бы вы предложили?

Он пошёл по сценарию:

— Мы верим, что никто не находится вне спасения.

Моя очередь улыбаться:

— Вы, видимо, мало бываете на людях.

Зазвенел колокольчик, и он сказал:

— Исповедь, мне нужно идти. Может быть, мы продолжим в другой раз.

Я встал и спросил:

— А какая теперь епитимья? Три «Богородицы» и один «Слава»?

Он тепло сжал моё плечо и сказал:

— Вы не были давно, я полагаю?

— Я встретил дьявола на Шоп-стрит на днях, — сказал я.

Он не удивился.

— Он действительно часто бывает в коммерческом секторе. Как он?

— С плохими зубами.

Ему понравилось. Когда мы выходили, я сказал:

— Он предложил мне пожать руку.

— И?

Дождь прекратился. Я оглядел церковь — она казалась тёплой, и мне не хотелось уходить, но я направился к двери и сказал:

— Догадайся.

— Никогда не недооценивай Антихриста, — сказал он.

Я сказал, что приму к сведению.

Я продолжал звонить Стюарту на мобильный. Я был вне себя от беспокойства. Что, если Гейл убрала и его? Я только что потерял Коди, я не мог вынести ещё одного молодого парня.

Прошла почти неделя, когда он наконец ответил:

— Да?

Я был так ошеломлён, услышав его, что мгновение не говорил, и он повторил:

— Да?

— Где, чёрт возьми, ты был?

— Это может быть только Джек Тейлор. Теплота так и сочится из тебя, Джек.

У меня был железный прикус — переведите как «серьёзно разъярён», я закричал:

— Что происходит? Что случилось с… ну, ты знаешь… и где, чёрт возьми, ты был?

Если бы моя злость на него действовала, он скрывал это очень хорошо.

— Извини, не знал, что я должен отчитываться перед тобой. И где я был? Я был на ретрите.

Мне хотелось сказать ему, как я волновался, но, как и у Ридж, слова застревали в горле, когда дело доходило до этих моментов уязвимости, и в тысячный раз я спросил себя: Что с тобой не так?

— Ретрит? Что, блядь, это значит?

Его голос не изменился, он сохранял ту же низкую тональность.

— Медитировал с дзен-мастером, учился быть неподвижным. Тебе бы это не повредило, похоже.

Я был так рад, что он жив, что хотел его убить. Может ли быть что-то более по-ирландски? Я попытался унять желчь.

— Нам нужно встретиться.

Он выдержал паузу.

— Нужно? Это то, из-за чего мир так испортился, Джек. На самом деле нам ничего не нужно.

Я понял, что если он продолжит в том же духе, он может просто повесить трубку, решив быть более неподвижным, или ещё неподвижнее?

Я глубоко вздохнул.

— Можем мы встретиться?

Я услышал в его голосе веселье. Он сказал:

— Видишь, ты уже спокойнее. Не правда ли, приятнее? Я дома, заходи в удобное для тебя время.

Мудак.

— Увижусь с тобой через двадцать минут, — сказал я.

— Я буду здесь.

Я подумал о том, чтобы взять Глок, всадить пулю ему в колено и посмотреть, насколько неподвижным он останется.

По городу дул ледяной ветер, обещали дождь со снегом. Я дрожал, хотя не совсем уверен, что это было из-за погоды. Я был у него через десять минут, решив сохранять спокойствие. Позвонил в дверь.

Он не торопился отвечать, затем открыл дверь и сказал:

— Джек, рад тебя видеть.

Пригласил меня войти. Он был одет в какое-то белое дзюдоистское одеяние, босиком. Его дом выглядел ещё более пустым, чем раньше. Он спросил, не хочу ли я чаю, и я отказался. Он показал, чтобы я сел, а сам сел на пол в позу лотоса, его черты лица не выражали ничего.

Всё ещё желая пнуть его по голове, я сразу перешёл к делу.

— Что случилось?

Он посмотрел на меня с лёгким любопытством, будто видел меня впервые.

— В глобальном смысле, на мировой арене? Я не могу тебе помочь. Мой взгляд… — он замолчал, как будто подбирал нужное слово — …стал более… нейтральным.

Он был чокнутым, просто сумасшедшим. Все его предыдущие переживания — смерть сестры, тюрьма — наконец доконали его, и он слетел с катушек.

Я сосчитал до десяти и сказал:

— Гейл, свидание с ней, она появилась… утонула.

Он кивнул, будто знал, но это вылетело у него из головы.

— Ей больше некуда было идти, — сказал он. — Вода была очищающей, она унесла её от всех мучений.

Если бы он сказал, что она теперь неподвижна, я бы избил его до полусмерти.

— Ты помог ей уйти?

Он задумался, будто это было смутно интересно, не захватывающе, но, возможно, заслуживающее ответа.

— О, Джек, ты делаешь поспешные выводы, ты решаешь, что всё должно быть так, как тебе хочется, и подгоняешь всё остальное под это.

Моё терпение было на исходе. Я заглянул в свои резервы, попытался найти хоть какой-то запас толерантности.

Нет.

У меня его не было.

Я вскочил, схватил его за дзюдоистскую рубашку, поставил на ноги, а затем прижал к стене.

Сильно.

— Хватит дзенской херни, — сказал я. — Ты убил её?

Он позволил своему телу оставаться расслабленным, не реагировал на моё насилие, медленно сказал:

— Я был с ней в пятницу вечером, помнишь?

Мой кулак был сжат, готовый его избить. Мне так сильно этого хотелось, я сжал зубы:

— Да. И что, блядь?

Его голос был ровным, размеренным, как разговаривают с непослушным ребёнком.

— Джек, она утонула в воскресенье вечером.

Я отпустил его, отступил, спросил:

— Что?

Он поправил свою одежду, прислонился к стене.

— Тебе действительно нужно проверять факты, Джек. В воскресенье вечером я был на ретрите в Лимерике с пятьюдесятью другими людьми.

Я не знал, что и думать.

— Она покончила с собой? Или кто-то помог ей?

Он отошёл от стены, снова принял свою грёбаную позу лотоса.

— Ты же следователь, так что… расследуй.

Я был совершенно потерян.

— Я в полной темноте.

Он улыбнулся и сказал:

— Для многих это истинное начало.

Я вылетел оттуда, прежде чем причинил ему серьёзный вред.