Нет боли сильнее, чем потеря ребёнка.

Я мог бы поймать такси до больницы, но я хотел отсрочить новости, которых, как я боялся, мне предстояло услышать.

Коди пришёл ко мне с просьбой стать моим напарником по расследованиям, и он был смесью наивности, псевдоамериканского бахвальства, раздражения и надоедливости.

Затем случилось удивительное. Я ненавижу впадать в новую эру, но мы… блядь, мы сблизились. Я начал любить парня. Он бесил как чёрт, но вдруг делал что-то, что рвало моё сердце, например, покупал мне очень дорогую кожаную куртку. Я был в ней, когда его подстрелили, его кровь была по всему переду. Я сжёг её.

У нас был один памятный день, когда мы ходили на матч по хёрлингу, купили шарф команды, орали как бешеные, после был огромный шикарный обед, и мы чуть не обнялись в конце идеального дня.

Я был тогда тем, кем, о, так редко бывал — я был счастлив.

Но mo croi briste… моё сердце разбито.

Скажем так: те, кого ирландские боги хотят уничтожить, сначала дают им осколок радости. По крайней мере, так они развлекаются со мной, и часто.

Некоторые люди тогда спрашивали, мой ли он сын. Я был в восторге и начинал видеть в нём такового. Шанс на семью, мечту, которую я даже себе не позволял воображать.

Когда снайпер продырявил его, те пули прожгли рану в моей душе, которая никогда не закроется.

Я снова и снова прокручивал догадки о том, кто это сделал. У сталкера, с которым я разобрался для Ридж, было алиби; Кэти Беллингем, жена моего лучшего друга Джефа, конечно, имела причину — я был ответствен за смерть её трёхлетней дочери — но она исчезла, и я не спешил её искать. Третий вариант — Кейт Клэр, сестра Майкла, который, возможно, обезглавил отца Джойса и за которым я гнался до самых врат ада. Среди более ужасных аспектов этого было то, что Майкл Клэр мне действительно нравился, и, Господи, как жертва домогательств со стороны духовенства, он уже страдал от мук проклятых до того, как убил себя. Кейт, как выяснилось, улетела на Дальний Восток, и её местонахождение в настоящее время неизвестно.

Правда в том, что мне было всё равно, кто это сделал. Всё, чего я хотел, — чтобы Коди вернули мне, а затем я разберусь со стрелком, кем бы он, блядь, ни был. И разберусь по-библейски.

Я добрался до больницы, сердце колотилось, поднялся в палату и встретил медсестру. Она знала меня по моим ежедневным визитам, даже называла по имени.

Она сказала:

— О, Джек, мне так жаль.

Головокружение накрыло меня, но прежде чем я успел перевести дыхание, подошла пара, и медсестра сказала:

— Это родители Коди.

У них был тот взгляд. То ужасное выражение чистого неверия.

Мужчина, под семьдесят, в хорошем костюме, его лицо — маска ярости, он оскалился:

— Ты Тейлор?

Я кивнул, всё ещё не оправившись от смысла вступительной фразы медсестры.

Он плюнул мне в лицо.

— Ты угробил нашего сына, ублюдок.

Его жена оттащила его, и пока она тащила его по коридору, он кричал:

— Надеюсь, ты сгоришь в аду.

Наступила буквально секунда тишины — один из тех моментов чистой тишины, когда на человека падает ужасное проклятие. Все присутствующие замерли в картине чистого шока.

Мои ноги начали дрожать. Я имею в виду не лёгкую тряску, а полноценную дрожь, сигнализирующую о серьёзном коллапсе.

Следующий час или около того туманны. Кажется, я спросил, можно ли мне увидеть Коди, но не уверен. По какой-то странной причине я оказался в кафе внизу, чашка кофе передо мной и разрушение вокруг.

— Вы в порядке?

Я поднял глаза и увидел женщину лет под пятьдесят, с хорошим крепким лицом, длинными тёмными волосами, огромными глазами и — как странно работает ум на каком-то уровне — лёгким акцентом. Английский не был её родным.

Я чуть не обвинил её:

— Вы не ирландка?

Она слабо улыбнулась.

— Вам нужен кто-то ирландец?

Что за херня?

— Мне никто не нужен.

На мгновение показалось, что она может коснуться моей руки, и это было бы большой ошибкой. Вместо этого она сказала:

— Вы страдаете. Вы кого-то потеряли?

Мой старейший союзник, гнев, ждал, чтобы нанести удар. Я спустил пса с цепи и рявкнул:

— Кто вы, блядь, такая? Оставьте меня в покое.

Она встала, сказала:

— Меня зовут Джина. Я чувствую, что вы хороший человек, и я могу вам помочь, — и протянула мне свою визитку.

Я сказал:

— Чувствуйте это — я хочу, чтобы вы убрались.

Она ушла.

Не знаю почему — возможно, безумие, — но я положил карточку в куртку.

Затем я вышел на улицу, и шёл сильный дождь. Я пробормотал:

— Хорошо, надеюсь, я подхвачу смерть.

Прямо у главного входа в больницу клубы дыма почти заслоняли вход. Не из-за погоды, нет… курильщики, сбившиеся в кучу, как испуганные прокажённые. Запрету на курение был год, и эти группы социальных изгоев были привычным зрелищем: замёрзшие зимой, смеющиеся летом — если летом в Ирландии можно назвать таковым.

Появился новый термин: завязались никотиновые романы. Люди начинали разговаривать; в их объединённой зависимости социальные барьеры, которые обычно требовали гораздо больше времени, теперь были буквально дымом. Флирт таким образом назывался Slirting… Флирт с дымом.

Я потянулся за сигаретой и вспомнил, что больше не курю, не пью тоже. Нет, я слишком занят, убивая всех, кто мне дорог.

Если бы кто-то из курильщиков заметил мой жест и предложил мне сигарету, я, вероятно, взял бы её. Мой взгляд был прикован к River Inn, хорошо видимому оттуда, где я стоял. Я начал двигаться.

Я был у ворот больницы, когда услышал:

— Джек?

А теперь что ещё за херня?

Мужчина лет тридцати с небольшим, хорошо одет, хотя и небрежно, симпатичный парень, но с настороженным видом. Именно это подстегнуло память.

— Стюарт?

Мой бывший наркодилер. Его арестовали, дали шесть лет, а затем он нанял меня расследовать предполагаемую несчастную смерть его сестры. То дело было одним из худших, в которых я когда-либо участвовал, и привело к смерти Серены Мэй, ребёнка с синдромом Дауна Джефа и Кэти.

Он улыбнулся улыбкой без тепла. Я полагаю, если ты отбываешь срок в тюрьме, тепло не будет одной из твоих характеристик. В тот раз, когда я ходил к нему в тюрьму, у него был выбит передний зуб, и это лишь то, что было видно. Я заметил, что зуб заменили. И его глаза — когда я впервые встретил его, его глаза были полны энергии, а теперь стали бассейнами гранита.

Он спросил:

— Ты в порядке? Выглядишь так, будто кто-то умер.

Как на это ответить? Повалиться к его ногам и завыть как ребёнок? Показаться крутым и сказать: «Невелика беда»?

Я сказал:

— Люди умирают постоянно.

Он задумался, затем сказал:

— У меня новая квартира, прямо по дороге. Хочешь выпить… — он замолчал, добавил: — Или кофе?

Моя история с выпивкой была известна всем и каждому. Я сказал:

— Почему бы и нет? — и мы начали идти к церкви Святого Иосифа.

Прежде чем мы успели заговорить, проехала машина Гарда, копы бросили холодный сканирующий взгляд.

Стюарт смотрел, как они медленно проезжают, и после того, как они проехали, сказал:

— Они никогда не дают тебе двигаться дальше.

Аминь.

Его квартира была рядом с Кукс-Корнер. Тамошний паб, почти достопримечательность Голуэя, был с табличкой «ПРОДАЁТСЯ», но что сейчас не продаётся?

Кукс-Корнер — буквально центр, где пересекаются три дороги. Вы можете пойти вниз по Генри-стрит, канал журчит по обе стороны, или повернуть и идти на север к Шанталла, буквальный перевод — «старая земля», и это до сих пор дом некоторых из лучших и самых искренних людей, которых вы когда-либо могли надеяться встретить. Или вы можете вернуться по моему пути, обратно к больнице. Был и четвёртый вариант, но никто никогда не упоминал его; четвёртая дорога, которая была там, но на неё никогда не намекали: путь в Солтхилл. Много лет назад он вёл к Тейлорс-Хилл (не родственник) и заселял высшие классы. У тебя есть деньги или notions, ты живёшь там. Поэтому на него никогда не ссылались местные жители: деньги и notions не были в повестке дня. Но времена менялись, и паб Кука собирался открыть дверь для всякого рода спекулянтов, внезапно заинтересовавшихся тем, что всегда описывалось как часть города для бедняков.

Думаете, я шучу?

Только на этом участке было три благотворительных магазина.

Мы зашли в обычный двухэтажный дом, и он открыл дверь на первом этаже, сказав:

— Добро пожаловать в мою скромную обитель.

Я никогда не верил, что люди на самом деле используют такие клише. Что дальше, Mi casa es su casa?

Я видел дома и квартиры всех видов, и многие из них были пустыми из-за бедности или запустения, или и того и другого. Чёрт, я вырос в таком. У нас было несколько жалких предметов мебели, и одной особенно суровой зимой мы использовали кухонные стулья для костра.

Думаете, я говорю об Ирландии в прошлом веке — если бы это было так. Мой отец много работал, но иногда работы просто не было. Моя мать относила его лучший и единственный костюм в ломбард. Тот же самый ломбард теперь находится на Куэй-стрит, самом модном районе нашего нового богатого сияющего общества.

Квартира Стюарта была самым голым жильём, которое я когда-либо видел, а я видел келью Томаса Мертона на фотографиях. Там был один стул, с жёсткой спинкой, маленький диван и две цитаты в рамке на стене.

Стюарта позабавила моя реакция:

— Голо, а?

Я выдохнул:

— Ты въезжаешь или выезжаешь?

Он развёл руками в бесполезном жесте.

— Тюрьма учит многому — чисто случайной жестокости, например, и это только надзиратели; и, что более важно, блаженству пустоты. Я изучаю дзен-мастеров, и с небольшим количеством времени я достигну неподвижности.

Мне хотелось умничать и сказать: «Неподвижности — чего?»

Но я сказал:

— Единственный дзен, который я знаю, довольно прост.

Он ждал, поэтому я пробормотал:

— После экстаза — стирка.

Он рассмеялся, и в этом смехе было немного тепла.

— Ты, Джек. Это так типично для тебя.

Я мог бы спорить до хрипоты, но правда в том, что я не мог забыть Коди. Я видел его в первый раз, когда он предлагал мне свои визитки, всё его лицо светилось от желания и стремления угодить. Меня пробрала дрожь, и всё моё тело начало трястись.

Стюарт воскликнул:

— Эй, полегче, большой парень. Присядь, я принесу тебе кое-что.

Я сел на жёсткий стул — естественно, пусть будет неудобно — и Стюарт вернулся со стаканом воды и двумя таблетками.

— Прими это.

Я подержал их на ладони и сказал:

— Я думал, с тебя хватило наркотического бизнеса.

Оскорбление его не задело. Он жестом велел мне принять, и я сделал это, запив водой. Он сказал:

— Я ушёл из торговли, но храню некоторые… essentials здесь. Я вышел из тюрьмы, но это не значит, что я когда-либо освободился от неё. Я просыпаюсь ночью, весь в поту — я снова там, какой-то тупой gobshite из глуши пытается засунуть свой член мне в задницу. Думаю, мне не нужно объяснять тебе панические атаки, Джек.

Вырежьте это на коннемарийском камне, или, что ещё лучше, одзеньте.

Его мобильный зазвонил, и он сказал:

— Нужно взять. Ты просто сиди здесь, будь неподвижен.

Что там в Библии? «Будьте неподвижны и познайте»?

Познайте, как говорят американцы, «это отстой».

Я отключился, ушёл в то место белой пустоты. Разум отключается, и слышно лёгкое гудение, и если бы ты мог видеть свои собственные глаза, в них был бы взгляд на все девять ярдов.

Затем Стюарт вернулся, я посмотрел на часы — прошёл почти час. Я был мягким, расслабленным, транквилизированным, слава богу, не чувствовал боли.

Я встал, подошёл к стене, прочитал одну из его цитат в рамке. Там было:

«Основное заблуждение реальности — полагать, что я здесь, а ты — там».

Приписывалось какому-то парню по имени Ясутани.

Я сказал:

— Глубоко.

Стюарт задумался, затем сказал:

— Рискуя повториться, я думаю, это описывает и тебя.

Что бы ни было в тех таблетках, они были, блядь, делом. Я чувствовал себя расслабленным — понятие, столь же чуждое мне, как приятность, — и мой разум был ясен. Только тогда я понял, насколько он был обременён страхом, горем и тревогой о Коди. Можно ли быть перенасыщенным скорбью, пропитанным печалью, ходячей кучей меланхолии?

Я был.

Я спросил:

— Ты когда-нибудь слышал о Крейге Макдональде?

Он просто уставился на меня.

— Он был редактором газеты в Огайо и стал писателем-бестселлером. Он написал роман о боли, который вырвет зубы из твоего черепа, — сказал я.

Он подумал и сказал:

— Твой типаж книг.

Я вздохнул:

— Читать о ней — значит чувствовать, что ты не один.

Он протянул мне пузырёк с таблетками:

— Ещё того же. Ловишь приступ паники — принимаешь пару этих красавиц, и ты, типа, чиллишь.

Он употребил американское выражение с более чем намёком на злобу.

— Ты был чертовски полезен для меня, — сказал я.

Он пожал плечами, и я должен был знать, поэтому спросил:

— Почему?

Он удивился, потребовалось время, чтобы собраться, затем он сказал:

— Ты доказал, что смерть моей сестры не была какой-то пьяной случайностью, так что я в долгу.

Я не хотел этого.

— Эй, приятель, ты заплатил мне, хорошо заплатил. Долг выплачен, сделка сделана, можешь двигаться дальше.

Он улыбнулся, с оттенком грусти, и сказал:

— Ты, наверное, не примешь это, ты такой жёсткий задница и всё такое. Фасад, который ты любишь выставлять напоказ — ничто не трогает старого Джека Тейлора. Я вижу тебя иначе. Ты мне нравишься. Конечно, ты иногда бываешь занозой в заднице и, Боже, у тебя язык без костей. Но в итоге, ты та редкость, ты приличный человек. Со своими недостатками, о, блядь, с недостатками больше, чем большинство, но ты не холодный. И поверь мне в этом, после моего времени в Маунтджое я грёбаный эксперт в чистой холодности человеческой природы.

Пламенная речь.

Я собрался уходить, сказал:

— Ты приписываешь мне больше заслуг, чем заслуживает, но… спасибо.

Он протянул мне карточку.

— Мои номера. Захочешь поговорить, углубиться в дзен — я рядом.

Я должен был спросить:

— Ты всё ещё торгуешь дурью?

Его это задело, он слегка поморщился.

— Как я и сказал, у тебя язык без костей, но торгую ли я? Конечно, но не дурью.

Он не предлагал больше, поэтому я пожал ему руку, что позабавило его, и я вышел.

Пьяница и наркоторговец — встреча, состоявшаяся в момент сюрреалистической нежности. Но что я знаю? Нежность — не моя область.

Я пробормотал вслух:

— Всё ещё… ?

По дзену — насколько это возможно.