— Лебедева!

Я вздрогнула.

Ника летела к нам через оцепление так, будто собиралась не обнимать, а добивать. На ней была расстёгнутая куртка, волосы растрёпаны, лицо белое, глаза злые до блеска. За ней бежал мужчина в форме и пытался что-то объяснить, но Ника не слушала.

Паша поднялся.

— Пустите её, — сказал он.

Мужчина остановился. Ника подлетела ко мне, увидела губу, колено, кровь на свитшоте и на секунду застыла. А потом ударила меня по плечу. Несильно, но обидно.

— Ты больная?!

— Ника…

— Нет, ты больная, Лебедева! Клинически! Справку сама себе выпишешь!

Я моргнула.

— Я тоже рада тебя видеть.

Она схватила меня за лицо двумя руками, осторожно, несмотря на злость, повернула к свету.

— Губа разбита. Колено?

— Ушиб.

— Голова?

— На месте.

— Содержимое спорное, но ладно.

Я всхлипнула и рассмеялась одновременно. Ника обняла меня так крепко, что я снова едва не заплакала.

— Дура, — прошептала она мне в волосы. — Господи, какая же ты дура.

— Знаю.

— Нет, не знаешь. Знала бы — не поехала бы одна.

— Уже обсудили.

— С ним? — она кивнула на Пашу.

— Да.

Ника отстранилась и посмотрела на Громова.

— А ты?

Паша поднял бровь.

— Что я?

— Почему не привязал её к батарее?

Я медленно повернулась к ней.

— У вас что, общая методичка?

— Значит, мысль здравая, — сухо сказал Паша.

— Я вообще-то рядом.

— Именно поэтому мы и обсуждаем профилактику побегов.

Ника вытерла щёку рукавом. Только тогда я поняла, что она плачет.

— Он правда меня не трогал, — сказала она уже тише. — Только телефон украл. Возле аптеки. Я такая идиотка.

— Не говори так.

— Почему? Ты можешь, а я нет?

Я поморщилась.

— Справедливо.

— Он знал пароль, Маш, — Ника сжала губы. — День рождения Никиты. Я сама виновата. Это же настолько очевидно.

— Ты не виновата.

— А ты?

Я замолчала. Ника ткнула пальцем мне в плечо.

— Вот. Поэтому и я не виновата.

Паша едва заметно кивнул.

— Хорошая логика.

— Я вообще умная, — отрезала Ника. — В отличие от некоторых.

— Я всё ещё здесь, — напомнила я.

— К сожалению, не в палате под капельницей и присмотром санитаров.

Я вдруг крепко обняла её снова.

— Я думала, он угрожает тебе.

Ника замерла, потом её руки легли мне на спину.

— Я знаю.

— Я не могла не приехать.

— Знаю.

— Но должна была проверить.

— Да.

— И должна была сказать Паше.

— Да.

Она говорила без жалости и именно это было нужно, это почему-то лечило лучше утешений.

К нам подошёл Константинов. В руках у него был прозрачный пакет. Внутри лежал телефон Ники.

— Ваш?

Ника резко повернулась.

— Мой.

— Разблокирован, — сказал он. — звонки сохранены. Отпечатки, скорее всего, будут. Хотя он не идиот, мог работать в перчатках.

Ника посмотрела на пакет так, будто внутри лежала змея.

— Можно мне его потом сжечь?

— После экспертизы — хоть похороните, — ответил Константинов.

Она забрала пакет не руками, а взглядом.

— Он жив? — спросила я.

Константинов посмотрел на меня.

— Да.

— Насколько?

— Достаточно, чтобы пожалеть.

Паша резко поднял на него глаза.

— Не надо.

Константинов пожал плечом.

— Я констатирую.

— Нет, — сказал Паша. — Ты наслаждаешься.

Между ними повисла короткая, неприятная тишина.

Константинов усмехнулся.

— Возможно. Но сегодня я на твоей стороне, Громов.

— Сегодня удобное слово.

— Не придирайся к формулировкам. Он жив. Его повезли в больницу под охраной. Предварительно — тяжёлая травма позвоночника, переломы, внутреннее кровотечение. Если выживет окончательно, сидеть сможет не скоро. Ходить — под большим вопросом.

Я закрыла глаза. Ника тихо сказала:

— Хорошо.

Мы посмотрели на неё.

Она не отвела взгляда.

— Да, хорошо. Я плохой человек, можете осуждать. Но после Филиппа, после Маши, после моего телефона, после того, как он приплёл меня сюда и не дай Бог моего сына… хорошо.

Я взяла её за руку.

— Ты не плохой человек.

— Сейчас — плохой.

— Сейчас ты живая.

Она выдохнула.

— И очень злая.

— Это тоже признак жизни.

Константинов посмотрел на Пашу.

— Тебе придётся дать показания.

— Дам.

— Ей тоже.

— После больницы, — сказал Паша.

— Разумеется. Я не зверь.

Ника фыркнула. Константинов посмотрел на неё.

— Что?

— Ничего.

— Сомневаюсь.

— У вас лицо человека, который говорит «я не зверь» только потому, что рядом свидетели.

Паша вдруг коротко усмехнулся. Константинов перевёл взгляд на него.

— Весёлая компания у тебя, Громов.

— Сам удивляюсь.

— Это было не одобрение.

— Я понял.

Ника села рядом со мной на край скорой.

— Я поеду с ней.

— Я поеду с ней, — одновременно сказал Паша.

Они посмотрели друг на друга. Я почувствовала, как начинается новая война, и устало подняла руку.

— Я еду в больницу не на кастинг сопровождающих.

— Она поедет со мной, — сказал Паша.

— А я что, чужая? — возмутилась Ника.

— Нет, — ответил он. — Ты поедешь следом. И позвонишь маме, чтобы она забрала Никиту из сада или где он сейчас.

Ника открыла рот, а потом закрыла.

Потому что это был разумный аргумент, а спорить с разумным аргументом неудобно, даже если очень хочется.

— Ненавижу, когда ты прав, — сказала она.

— Привыкай, — ответил Паша.

— Не наглей.

Я устало опустила голову на стенку машины скорой.

— Вы все ужасные.

— Зато живые, — сказала Ника.

И это почему-то стало главным итогом дня.

В больнице меня знали и это было очень неудобно.

Потому что одно дело — работать здесь в белом халате, уверенно идти по коридору, держать в голове анализы, операции, назначения, графики, чужие жизни. И совсем другое — сидеть на каталке с разбитой губой, грязными коленями и спецназовцем рядом, который выглядит так, будто готов уволить весь медицинский персонал за недостаточно быстрый осмотр.

— Громов, отойди от врача, — сказала я.

— Я не мешаю.

— Ты стоишь у него над душой.

Молодой травматолог, которого я знала по ночным сменам, кашлянул.

— В принципе, немного стоит.

Паша медленно посмотрел на него.

Травматолог тут же добавил:

— Но очень корректно.

Я закрыла лицо рукой.

— Господи.

Ника сидела на стуле в углу и пила кофе из автомата, выглядя как человек, который готов пережить нервный срыв, но только после кофеина.

— Маш, не дергайся, — сказала она. — Дай человеку побыть грозной мебелью.

— Грозная мебель мешает диагностике.

— Зато красиво вписывается в интерьер.

Паша посмотрел на Нику.

— Ты всегда такая?

— Нет. Сегодня я сдерживаюсь.

Травматолог явно хотел исчезнуть, но профессиональный долг не позволял. Он осмотрел колено, обработал губу, проверил реакцию зрачков, отправил меня на снимок и почти силой усадил обратно.

— Сотрясения выраженного нет, но наблюдение нужно. Колено без перелома, ушиб. Губу зашивать не надо.

— Видишь, — сказала я Паше. — Жить буду.

— Под наблюдением, — добавил врач.

Предатель. Паша кивнул.

— Останется?

— На ночь желательно.

— Нет, — сказала я.

Все посмотрели на меня. Я посмотрела на врача.

— Я не останусь.

— Маша, — начал Паша.

— Нет.

— Это не обсуждается.

— Именно. Я сказала нет.

Ника медленно поставила стаканчик с кофе.

— Лебедева.

— Что?

— Ложись на ночь.

— Ника, только не ты.

— Я именно я. Потому что я сегодня чуть не поседела из-за твоего героического кретинизма. Так что сейчас ты ляжешь, поспишь под наблюдением, а завтра начнёшь снова строить из себя бессмертную.

— Я ненавижу больницы как пациент.

— Все врачи ненавидят больницы как пациенты, — сказал травматолог. — Это не диагноз, это профессиональная деформация.

Я посмотрела на него.

— Вы слишком смелый для человека, который ещё хочет спокойно работать в нашем отделении.

Он улыбнулся.

— Я под защитой спецназа.

Паша даже не моргнул. Ника засмеялась. Я сдалась.

Палату мне выделили отдельную. Я подозревала, что не без участия Паши или Константинова, но выяснять не стала. Комната была маленькая, светлая, с узкой кроватью, шкафом, тумбочкой и окном во двор. За стеклом уже темнело. Дождь стучал по подоконнику ровно, спокойно, будто весь мир наконец-то перестал орать.

Ника уехала ближе к вечеру, когда брат привёз ей зарядку, сменную одежду и сообщил, что Никита у бабушки, в полной безопасности и требует узнать, почему мама «говорит как дракон». Ника поплакала две минуты в коридоре, потом вернулась ко мне с обычным лицом и сказала:

— Я завтра приеду и принесу нормальную еду. Больничное не ешь. Оно убивает быстрее Крота.

— Спасибо за заботу.

— Я не забочусь. Я контролирую ущерб.

Она обняла меня перед уходом.

Тихо, без шуток.

— Не делай так больше.

— Не буду.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Ника посмотрела на Пашу, который стоял у окна.

— А ты следи.

— Буду.

— Не командуй сильно. Она от этого тупеет и делает наоборот.

— Уже заметил.

— Эй, — возмутилась я.

Они проигнорировали. Когда Ника ушла, палата стала слишком тихой.

Паша остался.

Он снял куртку, повесил её на спинку стула, закатал рукава чёрной футболки и сел рядом. Его руки были обработаны, на костяшках — пластырь. Выглядел он уставшим так, будто за один день прожил ещё шесть лет.

Я лежала на боку и смотрела на него.

— Ты можешь поехать домой.

— Нет.

— Я в больнице. Здесь безопасно.

— Я знаю.

— Тогда почему?

Он поднял глаза.

— Потому что я хочу быть здесь.

Простой ответ, без объяснений, без лишнего контроля.

Я отвернулась к окну. Дождь шёл сильнее и стук дождя доносился до каждого уголка палаты.

— Ты слышал всё? — спросила я.

Паша понял сразу.

— Почти.

— Про Дашу?

— Да.

Я закрыла глаза.

— Мне жаль.

Он молчал.

— Не знаю, можно ли вообще так говорить. Наверное, нельзя. Это звучит слишком мало для того, что ты узнал.

— Я знал часть, — сказал он.

Я повернулась к нему.

— Какую?

— Что Даша была не просто жертвой. Что она что-то скрывала. Что в тот день всё было сложнее, чем мне говорили. Но я не знал про Крота.

— И про то, что он её завербовал?

Паша сжал пальцы.

— Нет.

— Паша…

— Не надо.

— Что не надо?

— Смотреть так, будто я сейчас рассыплюсь.

Я замолчала. Он устало провёл ладонью по лицу.

— Прости.

— Не извиняйся.

— Я не рассыплюсь, Маша.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь. Ты думаешь, я сейчас уйду в старую вину, и тебе придётся вытаскивать меня за шкирку.

— А разве нет?

Он посмотрел на меня.

Потом неожиданно усмехнулся.

— Возможно.

Я слабо улыбнулась.

Он встал, подошёл к окну и остановился спиной ко мне.

— Когда я увидел её тогда… — начал он и замолчал.

Я не перебивала.

— Она была уже не Даша. Понимаешь? Лицо её. Голос её. Но глаза… другие. Не пустые. Хуже. Убеждённые. Она верила, что делает что-то важное. Что докажет. Что её наконец-то увидят.

Я слушала, почти не дыша.

— Я пытался говорить. Тянул время. Считал секунды. Дистанцию. Возможности. Ждал группу. Ждал приказ. Ждал, что она дрогнет.

Он повернул голову к окну.

— А потом понял, что она не дрогнет.

Я закрыла глаза.

— И если бы ты не выстрелил?

— Погибли бы люди.

Он сказал это ровно, как факт.

— Но это не отменяет того, что я выстрелил в сестру.

— Нет, — сказала я. — Не отменяет.

Он медленно повернулся ко мне.

Я продолжила:

— И, наверное, никогда не отменит. Но сегодня выяснилось другое. Ты не был единственным человеком в той комнате. И точно не был первым, кто привёл её туда.

Паша долго смотрел на меня.

— Ты сейчас говоришь как врач.

— Нет. Как человек, который устал смотреть, как ты несёшь чужую часть вины.

Он подошёл обратно и сел рядом.

— А ты?

— Что я?

— Свою чужую часть вины уже положила?

Я отвернулась.

— Я работаю над этим.

— Плохо.

Я резко посмотрела на него.

Он поднял бровь.

— Что? Ты мне можно, а мне тебе нельзя?

— Ненавижу зеркальные аргументы.

— Потому что они работают.

Я вздохнула.

— Я правда думала, что если приеду одна, то защищу всех.

— Я знаю.

— И это было не только про Нику. Там было ещё что-то. Наверное… привычка.

— Жертвовать собой?

Я помолчала.

— Быть той, из-за кого меньше пострадают.

Паша смотрел на меня внимательно.

— Это одно и то же.

— Нет.

— Маша.

— Ладно. Почти.

Он взял мою руку и переплёл наши пальцы.

— Ты не обязана быть платой за чужую безопасность.

Я сглотнула.

— А ты не обязан быть приговором самому себе.

Он чуть улыбнулся.

— Договоримся?

— О чём?

— Ты перестаёшь платить собой. Я перестаю судить себя вместо всех.

— Звучит слишком просто.

— Так и должно быть. Сложно будет выполнять.

Я посмотрела на наши руки.

— Договоримся.

Он наклонился и поцеловал мои пальцы.

— Хорошо.

Несколько минут мы молчали.

Я чувствовала, как усталость накрывает волнами. Глаза закрывались, но сон не шёл. Стоило провалиться в темноту, как перед глазами вспыхивал пистолет у виска. Телефон Ники. Улыбка Саши. Его голос: «Не Машу же».

Я резко открыла глаза. Паша сразу наклонился ко мне.

— Что?

— Ничего.

— Маша.

— Я вспомнила.

Он понял.

— Его слова?

Я кивнула.

— Странно, да? Я ведь не любила его. Уже точно нет. Но когда он сказал, что не любил меня, всё равно стало… мерзко.

Паша сжал мою руку.

— Это нормально.

— Почему?

— Потому что тебя использовали. Даже если ты не любила, больно не от потери любви. Больно от того, что твою жизнь сделали инструментом.

Я закрыла глаза.

— Он убил Филиппа не из-за меня.

— Из-за меня.

Я сразу открыла глаза.

— Нет.

Паша смотрел спокойно, но я уже знала это спокойствие.

— Нет, — повторила я жёстче. — Не начинай. Он убил Филиппа потому, что сам выбрал убить. Не из-за тебя. Не из-за меня. Не из-за Даши. Не из-за любви. Он выбирал каждый раз.

Паша молчал.

— Скажи, что понял.

— Понял.

— Ты сейчас сказал как человек, который не понял, но решил не спорить.

— Очень точная диагностика.

— Громов.

Он выдохнул.

— Хорошо. Я услышал.

— Уже лучше.

Он смотрел на меня несколько секунд, потом вдруг тихо сказал:

— Я испугался.

Я замерла. Паша никогда не говорил это вслух. Почти никогда.

— Когда увидел, что машины нет, — продолжил он. — Сначала разозлился. Потом понял, что злость проще. А под ней…

Он не договорил.

— Что?

— Я снова был на мосту.

У меня перехватило дыхание.

— Только теперь не ты за перилами. А я на этой стороне и не знаю, успею ли.

Я не смогла сразу ответить.

Он смотрел на меня открыто. Без брони. Без привычного контроля.

— Паша…

— Я знаю, почему ты уехала. Но если ты ещё раз решишь, что исчезнуть — это способ меня защитить, я не выдержу.

— Кого-то мне это напоминает. – улыбнулась я. Но все равно ответила. Я не исчезну, — сказала я.

— Ты не можешь обещать, что не испугаешься.

— Не могу.

— Тогда обещай другое.

— Что?

— Что даже испугавшись, останешься в разговоре.

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось. Это было сложнее.

— Обещаю, — сказала я. – и ты обещай.

Он кивнул.

— Спи.

— Не командуй.

— Прошу.

— Вот так лучше.

Я закрыла глаза.

Паша не отпускал мою руку.

И, наверное, именно поэтому я всё-таки уснула.