На секунду всё вокруг исчезло.

Не было дороги. Не было забора. Не было серого дневного света, людей на остановке, машин, пролетающих мимо. Был только старый зал, провалившийся потолок, резкий запах взрывчатки и голос Даши, который он слышал до сих пор в самые тихие ночи.

Он зажмурился.

Не сейчас.

Только не сейчас.

Громов заставил себя открыть глаза и медленно вдохнул. Один раз. Второй. На третьем вдохе рука перестала сжимать шлем так, будто он мог раскрошиться в пальцах.

Крот выбрал это место не случайно. Это было не укрытие. Не точка. Не логово. Это была сцена.

И если Крот действительно выманил сюда Машу, значит, ему нужна была не просто встреча. Ему нужно было заставить Громова снова оказаться в том самом положении: оружие, женщина, которую он боится потерять, и выбор, после которого невозможно остаться прежним.

Телефон завибрировал в кармане.

Громов достал его почти машинально, не отводя взгляда от здания. На экране высветился неизвестный номер.

Он ответил сразу.

— Да.

На том конце было шумно. Слышались голоса, скрип дверей, какой-то женский смех на заднем фоне. Потом резкий вдох.

— Паша? — голос Ники был сбивчивым, но живым. — Это я. Ника.

Громов замер.

— Где ты?

— В больнице. Я с телефона регистратуры звоню. Маша у тебя?

Он не ответил сразу.

И этого молчания хватило, чтобы Ника всё поняла.

— Нет, — прошептала она. — Нет-нет-нет. Только не говори, что она уехала.

— Что случилось? — спросил Громов слишком спокойно.

Именно от этого спокойствия у Ники, судя по голосу, стало только хуже.

— У меня украли телефон. Возле больницы. Сначала я думала, что просто потеряла, потому что смена, пациенты, этот дурдом вечный… А потом вспомнила.

Громов медленно перевёл взгляд на ворота кинотеатра.

— Что вспомнила?

— Саша приходил, — быстро сказала Ника. — К больнице. Ждал меня у служебного входа. Сначала говорил нормально, спрашивал, где Маша. Я сказала, что не знаю. Он улыбался так… мерзко, спокойно. Потом начал давить. Сказал, что я хорошая подруга, что должна понимать: Маша сейчас путается не с теми людьми.

Громов сжал челюсть.

— Ты ушла?

— Да. Я послала его и пошла внутрь через боковой вход. Потом, когда уже выходила к аптеке, меня кто-то задел плечом. Я даже не сразу поняла. Сумка была открыта. Телефона нет.

Громов опустил взгляд. Всё встало на свои места слишком быстро.

— Пароль?

Ника замолчала.

— Ника, — голос Громова стал жёстче. — Пароль на телефоне.

— День рождения Никиты, — тихо сказала она.

Громов закрыл глаза. Крот, конечно, знал.

Такой пароль можно было угадать даже без подготовки. Достаточно немного знать Нику. Достаточно понять, что вся её жизнь крутится вокруг сына. Достаточно быть такой мразью, которая умеет считать чужую любовь слабостью.

— Он выманил её, — сказал Громов.

На том конце послышался короткий, почти болезненный вдох.

— Боже… Я знала. Я знала, что что-то не так. Я с домашнего звонила себе — сначала шли гудки, потом телефон отключили. Я сразу подумала про Машу. Паша, скажи мне, что ты знаешь, где она.

Громов посмотрел на старый кинотеатр.

— Знаю.

— Где?

— Ника, слушай внимательно. Ты сейчас остаёшься в больнице. Подходишь к охране, говоришь, что у тебя украли телефон и что это связано с угрозой жизни. Никуда одна не выходишь. Поняла?

— Паша…

— Поняла? — повторил он.

— Да, — выдохнула она. — Но Маша…

— Я её найду.

— Она же подумает, что я там. Она поедет одна.

— Уже.

Ника выругалась так, что даже Громов на секунду поднял брови.

— Если с ней что-то случится…

— Не случится, — перебил он.

— Ты не можешь это обещать.

— Могу.

На том конце стало тихо.

Потом Ника сказала уже другим голосом:

— Паша, он назвал меня овечкой.

Громов замер.

— Что?

— Когда спрашивал, где Маша. Сначала я не придала значения. Он сказал что-то вроде: «Ты же у нас добрая овечка, Ника. Неужели не хочешь помочь подруге?» Я тогда подумала, что он просто издевается.

Громов медленно выдохнул.

— Он не просто издевается.

— Что это значит?

— Значит, он будет этим хвастаться.

— Чем?

— Тем, что разгадал тебя.

Ника молчала несколько секунд.

— Убей его, — сказала она тихо.

Громов не ответил.

— Паша, — повторила она, и голос её дрогнул. — Я знаю, что не имею права просить. Но если он тронет Машу…

— Он не тронет.

— Откуда ты знаешь?

Громов посмотрел на здание, и внутри него снова вспыхнуло то самое старое, тёмное узнавание.

— Потому что ему нужно, чтобы я это увидел.

Он сбросил вызов, не прощаясь. Секунду стоял неподвижно.

Потом отправил координаты Константинову и короткое сообщение:

«Точка 3. Он здесь. Людей держи снаружи. Внутрь без моего сигнала не заходить».

Ответ пришёл почти сразу:

«Понял».

Следующее сообщение:

«Она там?»

Громов не ответил.

Он убрал телефон, надел шлем обратно, но заводить мотоцикл не стал. До основного входа ехать было глупо. Слишком открыто. Слишком ожидаемо.

Крот хотел, чтобы он вошёл красиво. Через парадный вход. Как герой. Как человек, которого можно встретить в центре зала, под старым потолком, с эхом под ногами.

Значит, входить надо было иначе.

Громов окинул взглядом периметр. Слева от здания тянулся старый служебный заезд, почти полностью заросший кустами. За ним — низкая пристройка, через которую раньше, скорее всего, загружали оборудование или декорации для сцены. Если память его не обманывала, там был технический коридор, который вёл к боковым лестницам и второму ярусу.

Память, к сожалению, его не обманывала.

Он оставил мотоцикл там же, у деревьев, и пошёл вдоль забора. Не торопясь. Не пригибаясь. Просто как человек, который умеет становиться частью пространства, пока остальные смотрят в другую сторону.

Сетка у служебного въезда была разрезана.

Свежо.

Крот не слишком прятался. Он, наоборот, оставлял следы. Маленькие, аккуратные, достаточные для того, чтобы их нашли.

«Иди сюда, Гром. Я жду».

Паша прошёл через разрез, стараясь не задеть металл. Под ногами хрустнуло стекло. Он замер. Никаких звуков изнутри. Только город за спиной. Только машины, редкие голоса, жизнь, которая всегда продолжается рядом с чужой катастрофой.

Громов достал пистолет.

Не поднял. Не выставил перед собой. Просто держал низко, вдоль бедра, как держат инструмент, а не угрозу.

Он двигался вдоль стены, пока не дошёл до старой металлической двери. Она была приоткрыта. Разумеется. Он тихо толкнул её плечом. Петли скрипнули. Внутри пахло сыростью, старой краской и гниющим деревом. Света почти не было. Только узкие полосы падали через щели в стенах и выбитые окна. Паша вошёл и остановился, давая глазам привыкнуть.

Технический коридор.

Слева — бывшая кладовая. Справа — лестница вверх. Прямо — проход к сцене. Он сделал шаг. И снова услышал её. Не Машу. Дашу.

«Паша, не надо…»

Громов резко остановился и сжал зубы так сильно, что заболела челюсть.

Нет. Это не она. Это место. Это память.

Это Крот, который выбрал правильный нож и теперь ждал, пока лезвие дойдёт до кости.

Паша медленно вдохнул.

— Я здесь не за тобой, — сказал он почти беззвучно. — Я здесь за ней.

И пошёл дальше.