Чертёж План, на который ориентируются строители.

Но что делать, если в нём скрыта ошибка,

и реальность не совпадает с тем, что нарисовано на бумаге?

Особняк Штормовых вырастал из пелены дождя медленно, будто проявлялся на фотобумаге. Я смотрела на него через залитое каплями окно такси, и где-то глубоко внутри — там, где ещё теплился профессиональный азарт архитектора, — шевельнулось что-то похожее на восхищение. Огромный, трёхэтажный, в викторианском стиле. Красный кирпич фасадов, потемневший от времени и влаги, стрельчатые окна с частыми переплётами, островерхая крыша с флюгерами. По бокам от парадного входа — две каменные горгульи, покрытые мхом. Они скалились в дождь, и в их оскале мне почудилось что-то насмешливое.

— Приехали, — сказал водитель.

Я расплатилась и вышла под дождь. Зонта у меня не было — тот, старый, остался в доме отца вместе с остальной жизнью. Холодные капли мгновенно забрались за воротник, потекли по шее. Я поёжилась и, подхватив чемодан, направилась к крыльцу.

Дверь открыл сухой, подтянутый дворецкий с лицом, которое, казалось, никогда не знало улыбки. Он окинул меня оценивающим взглядом — не служанка, но и не хозяйка, — и сухо произнёс:

— Анна Сергеевна? Артём Дмитриевич ожидает вас в гостиной. Прошу.

Я переступила порог и замерла.

Холл особняка подавлял размерами. Высоченный потолок с лепниной, широкая мраморная лестница, уходящая наверх двумя плавными дугами, массивная хрустальная люстра, в которой дробился серый дневной свет. Стены обиты дубовыми панелями — настоящими, не имитацией, я сразу отметила это профессиональным взглядом. На них — портреты. Суровые мужчины в сюртуках, женщины в закрытых платьях с кружевными воротниками. Штормовы. Поколения Штормовых, взирающие на меня с холодным, безразличным превосходством.

Пахло старым деревом, воском и едва уловимо — пылью. Не той пылью, что бывает в заброшенных домах, а другой — пылью вещей, которые слишком долго лежали нетронутыми. В камине, огромном, способном вместить целое бревно, огонь не горел.

— Вашу комнату подготовили на втором этаже, — раздался за спиной знакомый низкий голос.

Я обернулась. Артём стоял в дверях гостиной, прислонившись плечом к косяку. Сегодня он был без пиджака: тёмно-серая рубашка с закатанными до локтей рукавами, брюки, домашние туфли. Я впервые видела его таким — не деловым, не собранным для выхода, а почти по-домашнему расслабленным. И от этого он казался ещё опаснее. Широкие плечи, обтянутые тканью рубашки, сильные предплечья с выступающими венами, небрежно расстёгнутая верхняя пуговица, открывающая ямочку между ключицами.

Я заставила себя отвести взгляд.

— Комната на втором этаже, — повторила я нейтральным тоном. — Спасибо.

— Твоя комната, — уточнил он. — Можешь обустроить её по своему вкусу.

— Я здесь на год, Артём Дмитриевич. Не вижу смысла обживаться.

Он чуть склонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то — не обида, не раздражение, скорее тень любопытства.

— Как знаешь. Ужин в семь. Маша будет рада познакомиться.

Маша. Его сестра. Я знала о ней только то, что она прикована к инвалидному креслу после аварии. Больше ничего. Артём не распространялся.

Дворецкий проводил меня наверх. Комната оказалась просторной, с высоким окном, выходящим в сад. Кровать под балдахином, резной комод, туалетный столик с овальным зеркалом в потемневшей раме. Всё добротное, дорогое, но какое-то безликое. Как в отеле. Я провела пальцем по комоду — пыли не было, прислуга работала исправно.

Я распаковала чемодан, разложила вещи. На дне, под стопкой свитеров, лежала та самая папка с документами — копия брачного контракта, выписки по долгу, письмо из банка. Бесполезные теперь бумаги. Я задвинула папку в ящик комода и подошла к окну.

Сад был огромен и запущен. Газоны заросли, кусты одичали, живая изгородь давно превратилась в бесформенную стену. В глубине, за голыми ветвями старых яблонь, виднелась беседка — деревянная, потемневшая от времени, с провалившейся в одном месте крышей. Я прищурилась, вглядываясь в неё с профессиональным интересом. Работа моего отца? Возможно. Он строил беседки именно так: с резными наличниками, с особым рисунком перил, который я узнала бы из тысячи.

Захотелось спуститься туда немедленно. Но дождь усиливался, и я решила отложить прогулку.

Я вышла из комнаты и направилась к лестнице. Особняк был устроен анфиладой: коридор второго этажа тянулся через всё здание, и из него можно было попасть в несколько дверей. Я шла, мысленно отмечая планировку — профессиональная привычка, — как вдруг одна из дверей распахнулась прямо передо мной, и я едва не врезалась в Артёма.

— Осторожно! — он выбросил руку вперёд и поймал меня за талию, удерживая от падения.

Я замерла.

Его пальцы сомкнулись на моём боку — крепко, надёжно, и жар от этого прикосновения мгновенно прожёг тонкую ткань платья. Я чувствовала каждую подушечку, каждый сустав. Его ладонь лежала чуть выше бедра, и я ощущала её вес, её тепло, её властную уверенность.

Артём тоже замер. Его лицо оказалось слишком близко — я видела тень небритости на подбородке, крошечный шрам над бровью, морщинку между бровями. От него пахло тем же парфюмом, что и в нотариальной конторе: древесина, кожа, что-то ещё — тёплое, мужское, проникающее под кожу.

Его пальцы дрогнули. Сжались чуть сильнее. А затем — медленно, почти невесомо — скользнули на миллиметр вверх, задирая ткань.

Я перехватила его запястье и отстранилась. Быстро, резко, раньше, чем тело успело предать меня снова.

— Смотрите под ноги, Артём Дмитриевич, — произнесла я ледяным тоном.

Он ничего не ответил. Только проводил меня взглядом, и я спиной чувствовала этот взгляд, пока спускалась по лестнице.

Машу я нашла в гостиной.

Она сидела в кресле-каталке у окна, закутанная в плед, с книгой на коленях. При моём появлении она подняла голову и улыбнулась — открыто, тепло, так непохоже на холодную вежливость брата.

— Анна! Наконец-то. — Она отложила книгу и подъехала ближе. — Я так хотела с вами познакомиться.

— Просто Анна, — поправила я, пожимая её тонкую ладонь. — Без церемоний.

— Тогда просто Маша. — Она всмотрелась в моё лицо, и в её глазах мелькнуло что-то острое, проницательное. — Вы красивее, чем на фотографиях.

— Вы видели мои фотографии?

— Артём показывал. После того, как вернулся от нотариуса. Сказал: «У меня будет жена. Временная». — Маша усмехнулась. — Он всегда так — говорит правду, но только ту часть, которую считает нужной.

Я не нашлась, что ответить. Маша, кажется, почувствовала моё замешательство и перевела тему:

— Как вам дом?

— Впечатляющий. Но... холодный.

— Это вы точно подметили. — Она вздохнула. — Здесь всегда холодно. Даже летом. Даже когда топят камины во всех комнатах. Знаете, что я поняла за годы, прожитые в этих стенах?

— Что?

— В этом доме лгут все. — Она говорила тихо, но каждое слово падало весомо, как камень в воду. — Даже стены. Особенно стены.

Я нахмурилась:

— Что вы имеете в виду?

— Здесь всё не то, чем кажется. — Маша откинулась в кресле, разглаживая плед на коленях. — Наш отец, Виктор Штормов... вы слышали о нём?

— Артём упоминал. Сказал держаться подальше.

— Правильно сказал. — Маша помрачнела. — Отец живёт в загородном поместье, в часе езды отсюда. Дед вычеркнул его из завещания на особняк — оставил родовое гнездо нам с Артёмом. Отец этого не простил. Он считает, что мы украли его дом, его наследство, его жизнь.

— Поэтому он ненавидит Артёма?

— Он ненавидит нас обоих. Но Артёма — особенно. Потому что Артём — старший. Потому что именно к нему переходит контрольный пакет после женитьбы. — Маша помолчала и добавила: — И потому что Артём — единственный, кто не боится дать отпор.

Я перевела взгляд на её кресло. Маша заметила и чуть усмехнулась — не весело, а понимающе.

— Авария, — сказала она коротко. — Мне было восемь. Отец тогда крупно поссорился с мамой, сел за руль в ярости и не справился с управлением на мокрой трассе. Мама погибла не сразу — она прожила ещё два года, но так и не оправилась. А я... — Маша коснулась подлокотника кресла. — Я осталась вот так. С тех пор отец смотрит на меня как на бракованную вещь. Как на напоминание о собственной ошибке, которую он не может простить ни себе, ни мне.

— Мне очень жаль, — тихо сказала я.

— Не стоит. — Она покачала головой. — Я давно с этим смирилась. Смирилась и с тем, что он меня списал со счетов. Артём — другое дело. Он единственный, кто пытался меня защитить. И единственный, кто осмелился сказать отцу «нет». Поэтому Виктор его ненавидит. И поэтому не остановится ни перед чем, чтобы сломать его.

Я слушала, и кусочки мозаики начинали складываться. Внезапный брак. Условия завещания. Настойчивость, с которой Артём требовал моего переезда в особняк.

— Значит, я — часть его плана против отца?

— Не только. — Маша посмотрела мне прямо в глаза. — Вы — часть его жизни теперь. И если вы думаете, что Артём согласился на фиктивный брак только ради акций, вы ошибаетесь.

— А ради чего ещё?

Маша промолчала. Но её взгляд сказал больше слов.

— Олег — единственный, кому Артём доверяет безоговорочно, — вдруг сказала она, глядя в окно. — Знаешь, он иногда заходит проверить, как я. Молча поправит плед, поставит чайник и уйдёт. За всё время сказал, наверное, слов десять. Но я чувствую, что он... видит меня. Не кресло. Меня.

Она опустила глаза, и на её щеках проступил лёгкий румянец. Я сделала вид, что не заметила. Но про себя отметила: в этом доме симпатии прячут так же глубоко, как тайны.

Разговор сам собой угас. Маша вернулась к книге, а я, сославшись на усталость, вышла из гостиной. Но вместо того чтобы подняться наверх, я задержалась у подножия лестницы. За дверью кабинета горел свет, и голос Артёма — жёсткий, почти звериный — доносился изнутри. Дверь была приоткрыта.

—...я сказал: нет. Мне не нужны твои условия.

Пауза. Видимо, он слушал собеседника.

— Ты можешь угрожать мне сколько угодно. Я не передумаю. Контрольный пакет перешёл ко мне. Брак зарегистрирован. Твой план провалился. Смирись.

Отец. Он говорил с отцом. И его голос был не ледяным — он был звериным. Полным ярости, боли и какого-то мрачного удовлетворения. Так не разговаривают с родителями. Так разговаривают с врагами.

— Только тронь её, — Артём понизил голос до шёпота, и мне пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова, — и я уничтожу всё, что тебе дорого. Всё, что у тебя осталось. Ты меня знаешь.

Тишина. Затем — звук брошенного на стол телефона. Шаги.

Я отпрянула от двери и быстро, на цыпочках, вернулась в свою комнату. Заперлась. Прислонилась спиной к двери, чувствуя, как колотится сердце.

Он говорил обо мне. «Только тронь её». Значит, угроза реальна. Значит, Виктор Штормов действительно опасен.

И Артём... Артём защищал меня перед отцом. Не на показ, а когда я не слышала.

Эта мысль почему-то грела сильнее, чем я готова была признать.

Перед ужином я решила осмотреть кабинет Артёма.

Перед ужином я решила осмотреть кабинет Артёма.

Это не было сознательным решением — скорее, импульс. Я спускалась в гостиную и проходила мимо приоткрытой двери. Внутри горел свет. Я заглянула — кабинет был пуст.

Тяжёлые шторы задёрнуты. Книжные шкафы вдоль стен, уставленные томами в кожаных переплётах. Массивный дубовый стол, на котором царил безупречный порядок: ноутбук, кожаный бювар, серебряный письменный прибор, несколько папок.

Я шагнула внутрь.

Не знаю, что мной двигало. Любопытство? Профессиональная привычка подмечать детали? Или то смутное, тревожное чувство, которое поселилось во мне с первой минуты в этом доме? Так или иначе, я подошла к столу.

Одна из папок лежала чуть сбоку от остальных — видимо, её не успели убрать. Я раскрыла её.

И замерла.

Почерк отца.

Я узнала его сразу — резкий, с характерным наклоном вправо, с размашистыми заглавными буквами. Так мог писать только он. Я провела пальцами по строчкам, будто пытаясь нащупать тепло его руки.

«Акт приёмки-сдачи работ по реставрации особняка Штормовых...»

«Смета на строительство беседки в саду...»

«Дополнительное соглашение к договору подряда...»

Отец работал на Штормовых. Мой отец, архитектор-реставратор, восстанавливал этот самый особняк. Строил беседку в саду — ту самую, которую я видела из окна. И он никогда, ни единым словом не обмолвился об этом.

Я лихорадочно перебирала бумаги. Под договорами лежала ещё одна — старая, пожелтевшая расписка. Сумма — огромная. Получатель — Виктор Штормов. Подпись отца.

Долг. Мой отец был должен денег Виктору Штормову.

Сердце забилось где-то в горле. В висках застучало. Я пыталась сложить факты — и не могла. Отец никогда не говорил о долгах. Он жил скромно, но мы не бедствовали. Откуда? Зачем он занял такие деньги?

— Что ты здесь делаешь?

Я вздрогнула и обернулась. Артём стоял в дверях кабинета. Его лицо было жёстким. Ледяным. Он смотрел не на меня — на раскрытую папку в моих руках.

— Это почерк моего отца, — сказала я, не спрашивая, а утверждая. — Он работал на вас. Был должен вашему отцу. Почему ты не сказал?

— Потому что это не твоё дело.

Он подошёл и взял папку из моих рук — решительно, но не грубо. Захлопнул её и убрал в ящик стола.

— Мой отец умер полгода назад, — продолжала я, и голос дрогнул помимо воли. — Его смерть считают несчастным случаем. Но теперь, когда я вижу это...

— Анна.

—...я не верю, что это был просто случай.

— Анна. — Артём взял меня за плечи и заставил посмотреть ему в глаза. Его пальцы легли на мои плечи твёрдо, но не больно. — Не лезь в прошлое. Это опасно.

— Для кого?

— Для тебя.

Мы стояли так несколько секунд — близко, слишком близко. Его глаза потемнели. Желваки играли на скулах. Я чувствовала его дыхание, видела, как пульсирует жилка у него на шее.

— Ты что-то скрываешь, — прошептала я.

— Я скрываю то, что может тебя убить. — Он отпустил меня и шагнул назад. — Ужин через час. Не опаздывай.

И вышел, оставив меня одну в кабинете, среди книг и бумаг, которые хранили тайны моего отца.

Ужин прошёл в странном, натянутом молчании.

Столовая была под стать остальному дому: огромная, с дубовым столом на двенадцать персон, с массивными серебряными канделябрами и портретами предков на стенах. Мы сидели втроём — я, Маша и Артём, — занимая крошечную часть этого великолепия, и от этого комната казалась ещё более пустой и холодной.

Подавали ужин — что-то изысканное, я не запомнила, потому что едва притронулась к еде. Маша пыталась поддерживать разговор: спрашивала о моей работе, о реставрации, о том, какие проекты я вела до брака. Я отвечала коротко, поглядывая на Артёма. Он молчал и пил вино — медленно, глоток за глотком.

В какой-то момент я откинула волосы назад — тяжёлая прядь упала на лицо и мешала есть, — и поймала на себе его взгляд. Он смотрел на мою шею. На то, как открывается ямочка между ключицами, как бьётся жилка в ложбинке. В его глазах плескалось что-то тёмное. Голодное.

Я замерла с поднятой рукой, чувствуя, как по коже пробегает тепло. Опустила волосы обратно. Артём отвёл взгляд и сжал челюсть.

Маша перевела глаза с одного на другого, но ничего не сказала. Только уголки её губ дрогнули в лёгкой, понимающей усмешке.

Ночью я не могла уснуть.

Лежала в постели под балдахином, смотрела в тёмный потолок и думала. Об отце. О его долге. О том, что его смерть — возможно, не случайность. О том, что Артём явно знает больше, чем говорит.

И об Артёме. О том, как его пальцы сжались на моей талии в коридоре. О том, как он смотрел на мою шею за ужином — будто хотел прикоснуться губами. О том, как моё тело предательски отзывалось на каждое его прикосновение, на каждый взгляд.

Я ненавидела это. И одновременно — не могла перестать думать.

В горле пересохло. Я встала, накинула халат и вышла в коридор, чтобы спуститься на кухню за водой.

В доме было темно и тихо. Только где-то в старых стенах поскрипывало дерево, остывая после дня. Я шла босиком по ковровой дорожке, и вдруг услышала голос.

Артём.

Он говорил в кабинете. Дверь была приоткрыта, и полоска света падала в коридор.

—...я сказал: нет. Мне не нужны твои условия.

Пауза. Видимо, он слушал собеседника.

— Ты можешь угрожать мне сколько угодно. Я не передумаю. Контрольный пакет перешёл ко мне. Брак зарегистрирован. Твой план провалился. Смирись.

Отец. Он говорил с отцом. И его голос был не ледяным — он был звериным. Полным ярости, боли и какого-то мрачного удовлетворения. Так не разговаривают с родителями. Так разговаривают с врагами.

— Только тронь её, — Артём понизил голос до шёпота, и мне пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова, — и я уничтожу всё, что тебе дорого. Всё, что у тебя осталось. Ты меня знаешь.

Тишина. Затем — звук брошенного на стол телефона. Шаги.

Я отпрянула от двери и быстро, на цыпочках, вернулась в свою комнату. Заперлась. Прислонилась спиной к двери, чувствуя, как колотится сердце.

Он говорил обо мне. «Только тронь её». Значит, угроза реальна. Значит, Виктор Штормов действительно опасен.

И Артём... Артём защищал меня перед отцом. Не на показ, а когда я не слышала.

Эта мысль почему-то грела сильнее, чем я готова была признать.

Проснулась я от шума.

Резко села в постели, не сразу понимая, где нахожусь. Темнота. Чужой дом. За окном шумел дождь, и ему вторил ветер, завывающий в печной трубе. Но разбудил меня не ветер.

Шаги. Или скрип? Или...

Я встала и подошла к окну. Сад тонул во мраке, только в дальнем его конце, где стояла беседка, мне почудилось движение. Я вглядывалась до рези в глазах.

Тень.

Человеческая тень, неподвижная, как изваяние. Она стояла возле беседки и, кажется, смотрела прямо на моё окно.

Я отшатнулась от стекла, зажмурилась, досчитала до пяти и снова открыла глаза.

Никого. Только дождь и голые ветви, раскачивающиеся под порывами ветра.

Показалось? Или нет?

Я долго стояла у окна, вглядываясь в темноту, но сад был пуст.

Утром я проснулась поздно. Дождь наконец прекратился, но небо оставалось серым и низким. Я встала, подошла к окну, чтобы открыть форточку, и замерла.

На подоконнике лежала ветка. Сломанная, с острыми шипами — похоже, от старой розы или боярышника. Она не могла упасть с дерева: деревья росли дальше, и ветер не задувал в эту сторону. Она не могла быть здесь случайно.

Кто-то положил её сюда ночью.

Кто-то, кто знал, где моё окно.

Я смотрела на ветку, и в груди разрастался холод. Не тот, что бывает от осенней сырости, а другой — глубинный, ледяной, какой приходит вместе с осознанием: угроза, которую я считала далёкой и почти абстрактной, только что постучалась в мою дверь.

Или в моё окно.

Кто-то был здесь ночью. Кто-то, кто знал, где я сплю.