Я должна, наверное, извиниться перед Ораном и его собеседницей, и объяснится.

Ведь все выглядит так, будто я ворвалась в двери с криками “заткнись!” и это “заткнись” адресовалось к кому-то из них.

Но это совсем не так.

Голограмма женщины вздрагивает, и он поправляет край платка у шеи, нахмурившись.

Нал спадает светлый локон, и я понимаю, что ее строгие черты лица кого-то мне очень напоминают.

Перевожу взгляде на Орана и обратно на голограмму.

Елки-иголки и пресвятые ежики… Это мама Орана?

Я чувствую, как у меня медленно и широко распахиваются глаза.

— Оран, — говорит голограмма и презрительно вскидывает бровь.

Это точно мама. Тот же голос, что был при звонке на шаттле.

— Да, мам, — Оран закидывает ногу на ногу.

Может, мне по-тихонечку выйти, закрыть за собой дверь и сделать вид, что меня тут и не было?

— Кто это? — голограмма смотрит на меня и приподнимает подбородок.

Вот блин. Взгляд такой… Высокомерно-величественный. Теперь ясно, у кого Оран научился холодной надменности и презрительности.

— Это Ви, — отвечает Оран.

Я мило улыбаюсь и представляю в мыслях, как убиваю Саймона.

Как нахожу сервер с его исходным кодом и поливаю водой ту коробку, в которой он сидит. Хотя, наверное, этот говнюк в виртуальных облаках и на динамичных серверах обосновался.

Мама Оран ждет подробностей, но Оран молчит и деловито покачивает носком сапога.

— Эта та самая рабыня? — голограмма буравит меня недобрым взглядом.

— Да.

Опять молчание, а я не могу сдвинуться с места, поэтому я тихо говорю:

— Здравствуйте…

— Я к тебе обращалась, чтобы ты сейчас открывала рот?

Оп-па. Вот как, значит?

— Ты рабыня. И глаза в пол!

Я прищуриваюсь на вредную тетку и тоже приподнимаю подбородок.

— Оран!

— Она же моя рабыня, — вздыхает он в ответ. — У меня к ней другие требования.

— Ах да… — тянет голограмма. — Она же рабыня на троих. И у каждого свои требования…

— Именно так, — кивает Оран.

Опять молчание, и голограмма повышает голос:

— Это отвратительно! Ты ведь чистых и древних кровей…

Оран щелкает пальцами, и голограмма тухнет. У него этот жест выходит ленивым, но в то же время жестким и властным. Я аж открываю рот.

Его мама, наверное, с той стороны тоже сидит с открытым ртом. Сынок выключил ее на полуслове.

— Твоя мама, наверное, обидится… — шепчу я.

— Тебе-то до нее какое дело? — переводит на меня взгляд. — Для не ты грязная рабыня.

— Ну… по факту так и есть, — зябко кутаюсь в простыню.

— А чего тогда взгляд не опустила? — Оран вскидывает бровь. — Если так оно и есть, а?

Он выглядит расслабленным и непринужденным, однако глаза его выдают. Они у него, как у человека, который лихорадит.

И я улавливаю в воздухе вибрирующую напряженность, которая вот-вот может вспыхнут ревушим огнем.

— Ты себя рабыней не считаешь, — Оран постукивает пальцами по подлокотнику кресла.

— Нет, не считаю.

— В этом и есть твоя проблема, Ви, — едва заметно щурится. — Тебя только ломать.

Вредный и весь в мамочку.

И я в курсе, что сейчас он нырнул в мои мысли, потому что я вижу, как ноздри его красивого аристократичного носа вздрагивают в ярости.

Он злится, и мне это не нравится.

Чего он такой дерганый, агрессивный и грубый?

Такие злобные волчата своими оскалами прячут свои мягенькие и пушистые пузики.

Решительно шмыгаю.

Ломать меня?

А как насчет того, чтобы тебя, Мистер Козел, сломать?

Я, что, зря перечитала кучу романтических книг? И да! Секс в них был не главным, что бы там ни говорил Лирам и Саймон.

Оран приподнимает бровь выше, когда я делаю к нему уверенный шаг.

— Можно узнать, зачем ты пришла?

Я улавливаю, что его голос становится ниже и глубже. Совсем чуточку, но я это замечаю.

— Опять слиняла от Богара?

Я молчу.

Богар сейчас спит. Сладенько прохрапывает в подушку голой задницей кверху.

Я уверенно шагаю по мягкому ковру.

— Я бы хотела, чтобы ты все же отвечала на мои вопросы.

В голосе Орана прорывается горячий гнев, который может выплеснуться в желание “наказать” или “сломать” упрямую и непослушную рабыню.

Поэтому я ускоряюсь, пока Оран не очухался. Подбегаю на цыпочках к креслу и буквально падаю к злому и нехорошему волку на колени. Приваливаюсь к его груди, поежившись в тонкой простыне, и смотрю на оранжевые языки пламени.

— Какого… — недоуменный Оран застыл с разведенными в стороны руками руками. — Что ты творишь?

— Обними меня, — шепчу я. — Я замерзла.