Маргарита

Россия встречает нас снегом и ветром, а еще новогодним настроением, которое чувствуется в каждом дуновении морозного ветерка.

Мы вместе с Арнаком приезжаем в его родительский дом на такси из аэропорта. Дорога заняла целый час — пробки, снегопад. Но наконец мы здесь.

— Вот это да. — Удивленно оглядываю особняк, выходя из машины.

Он весь светится, как новогодняя елка. Гирлянды обвивают каждое дерево в саду, на крыше мигают разноцветные огоньки, а в окнах горит свет. На входной двери висит огромный венок из еловых веток с красными лентами и золотыми шарами. Даже снег на дорожках убран так идеально, что видно — к нашему приезду готовились основательно.

А ведь раньше и близко такого не было! Дом всегда выглядел строго, официально, без всяких праздничных украшений.

Нас встречают всей семьей на пороге — братья Арнака Вазген и Ашот, их жены Нарэ и Нана, дети и, конечно, Мариам Вазгеновна.

— Арнак, сынок! — Она кидается к нему с объятиями. — Как же я соскучилась!

— Риточка, милая. — Поворачивается ко мне, и в ее глазах такая искренняя радость, что мое сердце тает. — Спасибо, что приехала…

Все восхищаются десятимесячной Миленочкой в смешной зимней шапочке с медвежьими ушками. Дочка сначала стесняется — столько незнакомых людей сразу, но потом начинает улыбаться и лепетать что-то на своем детском языке.

— Ой, какая красавица! — умиляется Нана, беременная уже солидно.

— Вылитый папочка, — добавляет Нарэ, а ее сыновья Давидик и Карен смотрят на двоюродную сестру с любопытством.

Всей гурьбой заходим в дом, где тепло и пахнет корицей, ванилью и чем-то невероятно домашним.

Пока разбираем вещи, располагаемся в отведенной нам комнате, уже наступает вечер Рождества.

Накрываем праздничный стол — и какой стол!

Армянская кухня во всей красе: долма в виноградных листьях, ароматный плов с сухофруктами, запеченная баранина с травами, сыры и лаваш, сладости — пахлава и назук. Все это великолепие дополняют безалкогольный глинтвейн и гоголь-моголь.

Потихоньку я подмечаю изменения во всех членах семьи мужа, и эти изменения поразительны.

Первое, что бросается в глаза, — как похорошели жены его братьев. Прямо светятся изнутри, увешанные новыми украшениями — бриллиантовые серьги, золотые браслеты, элегантные платья — явно не из дешевых магазинов. Праздничное настроение так и брызжет от них со всех сторон.

Пока Мариам Вазгеновна возится с Миленой, показывая ей игрушки и напевая колыбельные, я помогаю Нарэ и Нане на кухне. Мы подогреваем блюда, раскладываем по тарелкам.

— Риточка, мы так счастливы, что ты приехала, — говорит Нарэ, обнимая меня одной рукой. — Ты прости нас, что мы ту змеюку Егине поддержали, а тебя нет. Нам так свекор велел, а мы струсили. Но ты нам всегда нравилась!

— Прости нас, Рита, — добавляет Нана, и они обе обнимают меня так тепло, что я чувствую искренность в каждом их движении.

— Дела прошлые, давайте забудем, — машу рукой, хотя внутри что-то теплеет от их слов.

— А ты знаешь, какая она шкура оказалась? — понижает голос Нарэ, оглядываясь, чтобы никто не слышал. — Про нее потом такие слухи ходили! Говорят, она с катушек слетела от злости после той истории со свадьбой, родителей послала подальше и с каким-то рокером в Америку укатила. Ее потом нашли там в каком-то притоне и отправили в Ереван на перевоспитание к строгой бабке. Так там и живет теперь, под присмотром.

— А-а, ясно, — киваю я.

Не знаю почему, но мне отчего-то делается радостно, что у Егине жизнь сложилась не слишком гладко. Наверное, это не очень благородно с моей стороны, но что поделать — я не идеальна.

— Да, да, тут такой шухер был после той неудачной свадьбы Арнака… — качает головой Нана. — Полгорода обыскали, куда Егине подевалась, потом выяснилось — сбежала в чем была.

— А вы как? — меняю тему, потому что не хочу больше говорить о прошлом. — Как дела с мужьями?

Лица у обеих женщин меняются — становятся более серьезными.

— Ну… — вздыхает Нарэ. — После того как все всплыло, Вазген со мной долго не разговаривал, разводиться хотел, слава богу передумал. А потом вообще жуть какая была. Повел на ДНК-тест и Давидика, и Карена.

— Мой тоже нашего Эдика на ДНК-тест повел, — кивает Нана.

— И что? — спрашиваю я с замиранием сердца, хотя уже догадываюсь по их спокойным лицам.

— Их дети, мужей наших, — облегченно выдыхает Нарэ. — Мы же следили внимательно, чтобы от того ирода не залететь… Чтоб он там сгнил в своем подвале. Тьфу!

При упоминании о свекре у меня по спине пробегают мурашки. Вроде такая радостная атмосфера, красивый дом, праздничный стол, смех детей, и никто не скажет, что где-то внизу, в подвале, томится парализованный пленник.

— Но потом мужья поуспокоились, — продолжает Нана, поглаживая свой заметно округлившийся живот. — Ашот вот нового малыша мне сделал, радуется, довольный ходит. Говорит, о дочке мечтает.

— И мой успокоился тоже, — добавляет Нарэ. — Особенно когда на работе у него попроще стало. Старается очень, много трудится, радуется успехам. Прям новый человек стал, не играет совсем. А как там ваши дела, как Арнак?

— О, у нас тоже все хорошо, — рассказываю я, расставляя тарелки. — Мы с мамой планируем открыть салон красоты, Арнак деньгами помогает, поддерживает. А еще он вложился в ресторан Гильермо, моего отчима, расширяют бизнес, собираются еще один ресторан открыть. И попутно своим стартапом занимается — игры какие-то разрабатывает, искусственный интеллект. Я в этом ничего не понимаю, но он очень увлечен.

— М-м, салон… — мечтательно произносит Нарэ. — Хорошо тебе, муж демократичный, поддерживает. А наши нас на работу не пускают. Вот Вазген девочку требует, стараемся, да пока никак не получается.

— Получится обязательно, — подбадриваю ее. — Главное — не нервничать.

Мы выходим с блюдами в гостиную, где нас встречают мужья и дети. Начинается шумный семейный праздник — тосты, песни, рассказы. Дети бегают между столом и елкой, Милена сидит у меня на руках и с любопытством разглядывает все это веселье.

Однако никто не ожидал, что на праздник явится новый гость.

В самый разгар веселья раздается звонок в дверь, и Мариам Вазгеновна идет открывать. Возвращается она не одна — с ней заходит седовласый статный мужчина в стильном пальто.

— Знакомьтесь, — объявляет она с гордым видом. — Мой Дмитрий Олегович.

У всех за столом лица вытягиваются от удивления. Повисает неловкое молчание.

Однако все хорошо воспитаны — встают, здороваются, улыбаются, хотя я вижу растерянность в их глазах.

А Мариам Вазгеновна решает огорошить всех окончательно:

— Дети мои, я решила развестись с вашим отцом. Уж конечно, продолжу за ним ухаживать, это не изменится — человек больной, беспомощный. Но решила официально освободиться.

— Это зачем, мама? — удивляется Арнак, нахмурив брови.

— Замуж позвали, — сообщает она с важным видом, и по ее лицу расползается счастливая улыбка.

— Я позвал, — подтверждает Дмитрий Олегович приятным баритоном.

И только сейчас я по-настоящему замечаю, насколько изменилась моя свекровь.

Она сбросила килограммов двадцать, а то и все двадцать пять. Видно, что сходила к хорошему косметологу — кожа подтянутая, свежая, морщинки разглажены. Новая стрижка, профессиональный макияж, элегантная одежда. Теперь это совсем не та безвкусная женщина, которой я когда-то красила волосы в зеленый цвет.

— То есть как это, мама? — возмущается Вазген. — Какой такой замуж?

— Мариам Вазгеновна, вы серьезно? — недоуменно спрашивают невестки.

— Серьезно вполне, — отвечает она с достоинством. — Дмитрий Олегович — замечательный человек, мы познакомились не в самых лучших обстоятельствах, он помогал мне выбраться из тюрьмы, должность имеет хорошую, адвокат. Он вдовец, у него взрослые дети, и он предложил мне руку и сердце.

— То-то он мне сразу не понравился, — шепчет мне на ухо Арнак, — еще когда видел его в первый раз в полицейском участке.

* * *

Арнак

Шумный и щедрый на события вечер заканчивается далеко за полночь. Дети давно спят, взрослые тоже начинают расходиться. Я помогаю Рите уложить Милену в кроватке — дочка немного капризничает на новом месте, но в конце концов засыпает.

Спускаюсь на кухню, чтобы выпить воды — горло пересохло от долгих разговоров. В доме тихо, только тикают часы в гостиной да потрескивают угли в камине.

Неожиданно вижу, как мать тайком прокрадывается к двери, ведущей в подвал.

К отцу? У него-то я сегодня и не был. Не испытывал никакого желания снова его увидеть, испортить себе праздничное настроение.

Но тут что-то дергает — любопытство, может быть.

Иду следом за матерью, стараясь не скрипеть половицами.

Осторожно, на цыпочках спускаюсь по лестнице, останавливаюсь у полуоткрытой двери в отцовскую комнату.

Наглым образом подслушиваю, как щебечет мать:

— Все приехали, все радовались, внуки веселились. Милена такая хорошенькая стала! Фото посмотреть хочешь?

— Покажи, — вдруг слышу вполне внятный, спокойный голос отца.

Они беседуют! Мирно, даже дружелюбно обсуждают рождественский вечер.

Воркуют мило так… Как никогда раньше, за все годы их брака.

Не удерживаюсь от любопытства и заглядываю в приоткрытую дверь. То, что я вижу, поражает меня.

— О, Арнак? — удивляется мать, заметив меня. — Что же ты не спишь? Уже поздно.

— Да вот решил воды попить… Параллельно сюда заглянул, — неловко объясняюсь.

— Здравствуй, сынок, — вполне членораздельно произносит отец, и я вижу, что он выглядит гораздо лучше, чем в прошлый раз.

Оглядываю его комнату. Она претерпела разительные перемены.

Вместо больничной койки стоит удобная кровать с электроприводом, предназначенная специально для парализованных. В углу — небольшая, но нарядная елочка с мигающими огоньками, по потолку вьется цветная гирлянда. У стены стоит удобное кресло для посетителей, а на противоположной стене висит небольшой телевизор.

Жуткая подвальная камера превратилась в обычную, хоть и подвальную, но вполне приличную комнату больного.

— Я смотрю, ты тут красоту навела? — киваю на изменения в интерьере.

— И так уже наказанный достаточно, что издеваться, — философски заявляет мать, поправляя отцу подушку. — Внесла чуть жизни сюда, а то смертью тут пахло, даже медбрату тут тошно было. Захожу иногда к Артуру, переброситься парой слов. Рассказать, как мы все замечательно живем без его деспотизма…

При последней фразе лицо отца слегка перекашивается от боли.

И тут-то до меня доходит, чем именно она занимается. Обустроила ему комфорт, чтобы потом изводить рассказами о том, как прекрасно без него живется всей семье. Тонкая психологическая месть.

— Змеюка… — тихо шепчет отец, но я все равно слышу.

— Что-что ты сказал, Артур? — Мама поворачивается к нему с опасно-сладкой улыбкой. — Опять меня гадюкой называешь?

— Нет, нет, что ты, Мариам, — тут же пугается он и идет на попятный. — Показалось тебе…

— Ну, пойдем спать? — обращается ко мне мама, явно довольная произведенным эффектом.

— Ты иди, — прошу ее. — Я немного побуду с отцом.

Она поджимает губы — ей явно не нравится, что я решил остаться наедине с ним. Но спорить не решается и уходит, оставив нас двоих.

Беру кресло, на котором недавно сидела мать, пододвигаю ближе к кровати. Между нами повисает долгое молчание — оба не знаем, с чего начать разговор.

— Ну здравствуй, папа… — наконец произношу я.

— Поиздеваться пришел? — спрашивает он со вздохом, и в голосе звучит безнадежная усталость. — Считаешь, я недостаточно наказан? Лежу тут, как овощ в банке законсервированный… До сих пор злишься?

Я заглядываю внутрь себя, прислушиваюсь к своим чувствам. Злость есть? Да, но уже не та, обжигающая, что долго ранила изнутри. Скорее печаль.

— Понять хочу, — признаюсь честно. — Зачем тебе все это было нужно? Как можно было пойти на такое — против собственных детей?

Отец долго молчит, смотрит в потолок. Я думаю, он уже не ответит.

Но потом все же начинает рассказывать:

— Помню, как меня маленького к дедушке в тюрьму привели. Один раз это было, больше не возили. Он сидел за убийство своей жены — моей бабушки. Каялся передо мной, просил прощения, говорил, что поделом ему такое наказание досталось… А я по его глазам видел — не жалеет он ни о чем. Притворялся только.

Снова долгое молчание. Потом папа продолжает:

— Мой отец был совсем другим — строгий до жестокости. Все требовал, чтобы на виду было идеально, безупречно. А что дома происходит, в семье — тому ты сам хозяин, делай что хочешь. Он мою мать всю жизнь унижал — говорил, что недостаточно красива, недостаточно хороша, что детей воспитывать не умеет, готовить не умеет, вообще ни на что не годится. Мать ему отвечала: «Так уходи тогда!» А он: «Неприлично это, что люди скажут?»

Голос отца становится тише, в нем появляются нотки боли:

— Он всю жизнь себя во всем сдерживал, зажимал. И меня так же воспитывал — нельзя этого, нельзя того. А я решил — во взрослой жизни позволю себе все, чего отец не позволял, но только чтобы люди не знали. И позволял — все, что хотелось. И жену в узде держал, как отец учил. Не думал, что все так выйдет, берега совсем потерял. Кажется, я только сейчас понял, какая она на самом деле, моя Мариам. Умная, красивая, интересная женщина. А теперь вот замуж за другого собирается…

Ого, мать и ему обо всем сказала. Наверняка чтоб помучить.

— Жалеешь? — спрашиваю я, и голос звучит сдавленно.

— Очень… — отвечает он после долгой паузы. — Но уже ничего не вернуть. Что посеял, то и пожинаю.

— Это точно…

— Береги свою семью, Арнак, — вдруг говорит отец, поворачивается ко мне лицом. — Счастье — штука хрупкая, заботы постоянной требует. Не повторяй моих ошибок…

С этими словами он отворачивается к стене, давая понять, что разговор закончен.

Я встаю и покидаю комнату со смешанными чувствами.

С одной стороны, хотелось бы его прибить за все причиненные страдания. С другой — он уже достаточно наказан жизнью.

Но главное — какой урок я вынес из всего этого! Жизнь действительно лучший учитель, хоть и жестокий порой.

Поднимаюсь по лестнице и снова попадаю в другой мир — теплый, уютный, праздничный. Забыв про то, что хотел пить, иду в спальню, где Рита уже улеглась и ждет меня.

— Ты что так долго? — сонно спрашивает она.

Не хочу тревожить ее дурными воспоминаниями, отвечаю просто:

— Да так, с семьей пообщался немного. Можно к тебе?

Она отодвигает одеяло, приглашая меня. Быстро раздеваюсь и забираюсь к ней.

Обнимаю мою ненаглядную, целую в шею, вдыхая родной аромат ее кожи.

— Я тебя очень люблю, — шепчу ей на ухо. — Всегда буду тебя ценить и беречь.

И это чистая правда.

Раньше, до всех наших испытаний, я принимал ее как должное, не понимал, насколько легко могу потерять самое дорогое. Зато теперь знаю цену счастью.

Сколько стоит жизнь без любимых людей? Ни гроша.

Сколько стоит семья и семейное счастье? Бесценно.

Конец.