Артур Арамович Меликян

Я захожу в гостиную собственного дома, оглядываю комнату, нет ли кого, кроме жены.

Гостиная у меня всем на зависть, к слову.

Мраморные колонны, хрустальная люстра, массивная мебель из красного дерева — все как положено человеку моего статуса.

Жена, в отличие от гостиной, никому не на зависть. И совсем мне не ровня.

Увидев, что Мариам одна, и нас никто не услышит, наконец прекращаю держать на лице маску невозмутимости.

Как же это утомляет день за днем, день за днем… Постоянное напряжение, непрекращающийся контроль — над бизнесом, над семьей, над всем.

Мариам даже не замечает моего прихода, слишком увлеченная каким-то низкопробным сериалом. На огромном экране телевизора намакияженная актриса-дура рыдает в подушку, а напротив нее стоит самодовольный хлыщ с букетом.

«Я все для тебя сделаю, только вернись», — доносится слащавый голос, и моя жена прижимает руки к груди, затаив дыхание.

Тошнотворно.

И картина на экране, и картина в реальности.

Жена утопает в итальянском кожаном диване, обивка которого стоит как подержанная иномарка. Она пожирает глазами дешевый фильм с дешевыми эмоциями, тогда как все вокруг нее кричит о достатке, который она не заслужила. За который она не работала.

У меня весь день жопа в мыле, поскольку теперь приходится работать за двоих — за себя и за сына, а она тут сериалами балуется.

Бесполезная никчемная баба.

Подхожу к ней с пренебрежением на лице. Каждый шаг по мраморному полу отдается внутри моей головы, усиливая раздражение.

— Встала, — говорю хорошо поставленным командирским голосом.

В этом голосе вся моя власть, весь мой контроль. Голос, который не терпит возражений.

Мариам вздрагивает, будто ее ударили, и торопливо нажимает на пульт. Экран гаснет, но уже поздно, я видел, чем она занята.

— Сидишь тут, сериалы смотришь, — скрежещу зубами. — А наш сын с этой выдрой вовсю мирится… Цветы ей шлет охапками, драгоценности!

Чувствую, как внутри все закипает.

Мариам хлопает ресницами, виновато на меня смотрит:

— Прости, Артур, я только на минутку включила телевизор и…

— Сколько раз я тебе говорил не смотреть эту дрянь? — перебиваю ее, чувствуя, как пульсирует вена на виске. — Эти сериалы для необразованных домохозяек. Они делают тебя еще глупее, чем ты есть. Я запретил тебе засорять свою голову еще больше!

Вижу, как она съеживается от моих слов. При ее-то телесах это еще та задача.

И правильно съеживается.

Пусть знает свое место. Тридцать пять лет брака, а она все так же не понимает, что от нее требуется.

— Я знаю, ты прав, — шепчет она, опуская взгляд. — Больше не буду.

Но я ничуть не смягчаюсь.

— Твоя задача не толстую жопу на диване полировать, а отвадить сына от невестки! — продолжаю наступление. Каждое слово будто удар хлыста. — Я дал тебе одно маленькое задание — избавиться от нее. А ты даже этого не можешь сделать, тварь!

Темная сущность внутри меня наслаждается ее унижением.

Кровь стучит в висках.

Эта женщина никогда не была достойна меня, но родила сыновей — единственное, что от нее требовалось.

Однако годный вышел только один, и того вот-вот просрем.

Мариам смотрит в пол, изображает покорность, хотя я понимаю, хочет высказаться. Вижу, как дрожат ее пальцы, как она нервно прикусывает пухлую нижнюю губу.

Внутри меня растет презрение — даже открыто противостоять не может.

Кишка тонка!

Но она все же открывает свой мерзкий рот, спрашивает:

— Неужели Арнак до сих пор не попросился обратно на работу? Неужели так и не пришел? От меня трубки не берет…

— Не попросился! — чеканю строго. — И не пришел. Прощения не попросил. А во всем виновата ты!

Ощущаю, как горячее, болезненное чувство разливается внутри.

Мой сын, моя кровь, мой наследник — предпочел какую-то девку из ниоткуда собственному отцу. А эта бесхребетная бройлерная курица даже не смогла вбить ему в голову, где его место.

— Может быть, если… — мямлит Мариам и затыкается.

Как же меня бесит эта ее треклятая особенность. Начала говорить, так имей смелость закончить. А не имеешь смелости, так молчи, сопи в две дырки и веди себя кротко, как подобает женщине.

— Ну? Продолжай? — Я делаю над собой усилие, чтобы изобразить заинтересованность во взгляде. Голос звучит обманчиво мягко.

Мариам ведется, она всегда ведется.

— Может быть… — Она робко вскидывает на меня взгляд, в ее черных глазах мелькает что-то, похожее на надежду. — Если бы мы дали ей родить, если бы оставили их в покое, Арнак и не ушел бы с работы. И тебе бы не приходилось так тяжко…

Я чувствую, как холодную ярость сменяет горячий гнев.

И это женщина, которую я держал рядом столько лет, которой дал все, смеет перечить мне? Смеет предлагать опозорить фамилию Меликян?

Я щурю глаза и цежу сквозь зубы:

— Кому дать от Арнака родить? Плебейке какой-то? Парикмахерше? Тебе нужны внуки от парикмахерши? — Каждое слово пропитано ядом. — Или сыночка жалко стало? Скажи, тварь…

Стискиваю кулаки и плотно сжимаю челюсти.

В эту секунду я ненавижу все — свою слабую жену, непокорного сына, эту выскочку-невестку. Весь мир, который не желает подчиняться моей воле. Но я не привык проигрывать.

Никогда.

И сейчас не начну.

Вижу, как страх расползается по лицу Мариам. Это удовлетворяет меня — всегда удовлетворяло.

Власть над женой, над всеми.

Это то, что я строил годами. То, что делает меня тем, кто я есть.

— Я из Арнака человека сделал! Я из вас всех людей сделал. Я! — произношу, чувствуя, как каждое слово наполняет меня силой. — Ты не смеешь мне перечить. Сделаешь все, как я сказал. Хоть наизнанку вывернись, а чтобы этой выдры рядом с Арнаком не было…

— П-п-поняла, — кивает жена.

Вижу, как у нее появляется на лбу испарина: бисеринки пота выступают над бровями.

Мне нравится видеть, как она боится.

Страх — это то, что держит мир в порядке.

Прочувствовала тон…

Еще бы не прочувствовала. Тридцать пять лет я отшлифовывал этот инструмент — ее покорность. Начиная с ее восемнадцатилетия. Сначала было сложнее, разумеется. Она плакала, пыталась возражать, даже угрожала уйти.

Смешно вспомнить, ей-богу.

Достаточно было один раз показать, что бывает с непослушными женами.

Один раз, чтобы она поняла — решения здесь принимаю только я. А потом еще последовало множество маленьких уроков.

Не бью так, чтобы оставались следы, — зачем?

Есть более изящные способы подчинения.

— Но все-таки чем же тебе так насолила наша невестка? — неожиданно спрашивает она, и я слышу в ее голосе то, что мне не нравится.

Намек на самостоятельность мысли.

— Чем не угодила? — продолжает Мариам. — За что ты ее так ненавидишь?

Чувствую, как внутри поднимается раздражение. Она снова смеет задавать вопросы? После стольких лет?

Но я сдерживаюсь. Сейчас не время.

Делаю глубокий вдох.

Ага, так я ей и сказал. Так и выложил свои настоящие мотивы.

Снова надеваю на лицо маску безразличия, отвечаю:

— Ха, о какой ненависти ты говоришь? Кто такая эта Рита, чтобы я ее ненавидел? Она что-то из себя представляет, чтобы я питал к ней какие-либо чувства?

Сам себе не верю, пока произношу эти слова. Ненавижу ли я эту девчонку? Да, ненавижу.

За то, что смотрит прямо в глаза.

За то, что не боится.

За то, что видит насквозь.

За то, что отнимает у меня сына.

За то, что…

Да, есть и другая причина, самая важная. Но о ней вспоминать не хочу.

— Но мне казалось… — отвечает испуганно Мариам.

Ее неуверенность подливает масла в огонь моего гнева. Я снова чувствую пульсацию вены на виске. Аж перед глазами темнеет.

— Что могло тебе показаться? — шиплю я, приближаясь к ней. — Ты что, не видишь, дура, что эта Рита его против нас настраивает? Если он останется с ней, мы никогда не получим ту самую опору и послушного сына, на которого могли бы опереться в старости. Неужели не понимаешь?

Слова летят из меня, как пули. Каждое точно в цель.

Я вижу, как она съеживается с каждым моим словом. Как пытается стать меньше, незаметнее.

— Ты хоть понимаешь, что я все ради нас делаю? Ради семьи? — продолжаю. — Я всю жизнь положил на то, чтобы создать империю. И теперь какая-то девчонка разрушит все? Ты этого хочешь? Чтобы все, что я построил, рассыпалось?

Она отступает назад, но я следую за ней. Мне нравится этот танец — она отступает, я наступаю. Как всегда. Как должно быть.

— Ты… ты прав, — шепчет она, но мне этого уже недостаточно.

Я чувствую, как рука сама тянется к Мариам.

Беру пальцами за затылок — по линии роста волос, чтобы было не видно синяков, с силой сжимаю и пихаю на пол.

Она падает тяжело, неуклюже.

Раньше была изящнее. Раньше все было иначе.

Очень хочу хорошенько ее пнуть, буквально сдерживаюсь из последних сил. Представляю, как мой ботинок врезается в ее бок. Как она скулит от боли. Это успокаивает меня. Иногда достаточно просто представить.

Мариам группируется, угадывая мое желание. Хоть я давно запретил ей пытаться себя защищать. Она лежит, свернувшись в комок, и я вижу, как дрожат ее плечи. Не от рыданий — от страха. Она боится меня. Как и должно быть.

Однако в этот момент мы оба слышим в коридоре шаги.

Что-то внутри меня замирает. Кто-то идет сюда. Кто-то может увидеть. А я не могу этого допустить. Не потому, что боюсь, — кто может что-то сделать мне, Артуру Меликяну? Но это… неудобно. Это не вписывается в образ, который я создавал годами.

Мариам выдыхает с облегчением, я же, наоборот, злюсь и прячу эту злость под маской. Мое лицо меняется мгновенно, как-никак годы практики.

Теперь я снова любящий муж, заботливый отец семейства. Маска, которую все считают моим настоящим лицом.

Тут же бросаюсь к ней.

— Ах, Мариам, ты упала, милая? Как же ты так неосторожно… — голос мой источает заботу и беспокойство. — Не ударилась, счастье мое? Ты такая неловкая…

С трудом поднимаю эту тушу. Она стала тяжелее за эти годы. Раньше была стройнее, красивее. Раньше на нее смотрели другие мужчины. Теперь никто не смотрит. Так и должно быть.

Я улыбаюсь, но внутри меня кипит ярость.

Кто-то прервал меня. Кто-то помешал. Этот кто-то еще пожалеет об этом. И Мариам пожалеет — позже, когда мы останемся одни. И Рита пожалеет, что встала на моем пути.

Потому что никто не смеет противостоять Артуру Меликяну.

Никто.