Арнак
Этой ночью я почти не спал.
Провел несколько часов рядом с Ритой, затем пересел в кресло. Проснулся с утра пораньше из-за неудобной позы и затекшей шеи, потом глазел на спящую жену.
Умылся прямо в больничном туалете, купил в аптеке зубную щетку с пастой, хоть чуть привел себя в порядок.
Можно было, конечно, поехать домой.
Вот только я хотел поговорить с Ритой обо всем, прежде чем уезжать. Вчера нормально пообщаться не удалось, поскольку она была не в состоянии, а я слишком злой на ситуацию. Но сегодня — надо.
Мне много что есть ей сказать.
Например, что она всегда может ко мне обратиться, что я по-прежнему рядом, хоть и не в качестве мужа. Пусть другом буду, а что? Многие дружат после разводов. Не такая уж плохая идея. Хотя мне, конечно, будет больно видеть ее и не быть с ней.
Еще хочу попытаться объяснить, почему я так поступил с той запиской про развод…
Стыдно звездец, но пора объясниться.
Я нахожу неподалеку от больницы приличное кафе, заказываю завтрак на вынос, кофе. Все, что Рита любит. С этим набором спешу обратно.
Утром меня уже пускают в ее палату без проблем.
Надо же, я успеваю как раз к завтраку…
Рита сидит за крохотным столиком, который находится тут же в палате. Перед ней жуткая на вид молочная каша, кусок хлеба, а рядом квадратик масла и ломтик сыра. Еще вареное яйцо, неочищенное. И конечно же, граненый стакан с коричневой жидкостью, напоминающей по виду слабый чай, куда ж без него. Все это вряд ли напоминает съедобный завтрак.
— Привет! — Она определенно рада меня видеть.
Ее улыбка такая искренняя, что чуть не сбивает с ног. Даже фонаря у ее глаза не замечаю, акцентирую внимание на губах.
Я так скучал по этой ее улыбке! Таю. Меня плющит…
Как я ей сейчас буду объяснять про мать, мнимый инфаркт, собственную трусость… Но как-то надо.
— Риточка, родная, — вырывается из глубины души. — Я тебе завтрак принес.
С этими словами убираю подальше больничный набор вкусняшек. Ставлю перед ней большой пластиковый стакан, оглашаю меню:
— Кофе без кофеина, а то мало ли что, вдруг тебе нельзя кофеин. Сделано на твоем любимом банановом молоке. Вот еще омлет с семгой и творожным сыром. Нежнятина! Блинчики с шоколадом. Ешь, солнце.
Раскладываю это все перед ней, открываю крышку на кофейном стаканчике, и палату заполняет аромат кофе.
Нахожу под столом табуретку, вытаскиваю и сажусь. Внимательно смотрю на Риту. А она снова сбивает мне дыхание улыбкой. Прям лучится!
Пробует кофе, благодарит меня:
— Очень вкусно, ты такой у меня хороший, заботливый…
Не удерживаюсь, тяну к ней руку, нежно поглаживаю пальцами здоровую щеку.
А она вдруг хватает меня за руку и легонько трется о пальцы. Ластится, как кошка.
Она так раньше часто делала. Такой привычный поступок, очень интимный и абсолютно не вяжущийся с нашей с ней ситуацией.
Развелись же вчера.
Сижу на табуретке рядом с ней, туплю, как последний олень, и даже не нахожусь, что сказать.
А может…
Догадка прошивает меня, даря искру надежды.
Может, Рита меня уже простила? Ну по факту моего приезда в больницу, заботы о ней. Я ж старался, палату платную ей обеспечил, лечение, следователя напряг, чтобы разобрался с ее делом. Поучаствовал, короче.
К тому же люди, побывавшие на краю жизни и смерти, многое переосмысливают, так сказать отделяют зерна от плевел.
Вдруг Рита уже все для себя решила?
Может, и не обязательно мне сейчас перед ней все вываливать про мать и прочее. Объяснять, почему вместо человеческого разговора тогда записку ей оставил…
Раньше мне не приходилось перед ней извиняться, что-то там объяснять. Она умная девочка, всегда сама находила компромиссы или причины, почему нам не нужно ссориться.
Разумеется, у нас с ней не было особых разладов, которые требовали каких-то серьезных извинений. Я не косячил, она так тем более. Не было ни измен, ничего подобного.
— Ритуль, — бросаю пробный шар. — У нас как с тобой? Мир?
— Конечно. — Она улыбается мне еще ярче, чем раньше. — А как же еще?
Действительно, как же еще. После развода-то. Прям ничего другого на ум не приходит.
И тут я замечаю, как она достает из небольшого выреза больничной ночнушки цепочку. А на цепочке кулон в форме сердца, тот самый, с сапфирами.
Такая демонстрация моего прощального подарка сбивает с толку.
— Мне очень нравится, — говорит она и продолжает шкодно улыбаться. — Это ты на меня ночью надел? Пока я спала? Так обидно, что я загремела в больницу на день рождения! Прости меня, что не сможем нормально отметить. Но подарок очень красивый.
Тут до меня наконец доходит, что с Ритой что-то конкретно не так…
— Рита, зайка, — обращаюсь к ней нежно. — Какой, по-твоему, сегодня день?
— Второе июня, — говорит она и удивленно на меня смотрит. — А разве нет? Мой день рождения…
— Солнышко, — говорю вкрадчиво и осторожно. — Сегодня седьмое июля.
— Что? — Она резко вдыхает и, кажется, давится воздухом. — Н-н-не… Нет. Не может быть!
А потом в ее глазах появляются слезы. Она отодвигает от себя еду, которая еще минуту назад вызывала в ней аппетит.
— Арнак… — Она жалобно на меня смотрит.
— Ты только не волнуйся, — говорю я еще ласковее. — Я сейчас все улажу. Сейчас врача позовем. Все будет хорошо…
Но несмотря на мой крайне нежный тон, Рита пугается еще больше.
Она зажимает рот ладонью и шумно всхлипывает.
Не могу больше терпеть пытку ее слезами. Только не это!
— Сейчас, милая. — Я вскакиваю с табуретки. — Сейчас все будет хорошо!
Сам не знаю, зачем ей это обещаю, и пулей вылетаю из палаты. Спешу на поиски врача.
Через два часа после того, как доктор еще раз внимательно осматривает Риту, потом вызывает невролога, психиатра, меня приглашают в его кабинет.
У нас случается разговор тет-а-тет.
И опять эта долбаная фраза, с которой начинает этот лысый умник в круглых очках:
— Все не так плохо.
Заклинило его на этих словах, что ли?
Сижу напротив и с трудом сдерживаюсь, чтобы не выругаться матом.
Врач тем временем поправляет очки на своем орлином носу и продолжает:
— У Маргариты яркий случай ретроградной амнезии, это когда потеря памяти происходит из-за травмы головы. Поскольку она почти все помнит, мы и не сообразили сразу, что потеря памяти имеет место.
Надо же, не сообразили они.
— Вы ж ее осматривали, — желчно тяну. — Вы ж ей МРТ делали… Как же так не сообразили?
Врач постукивает подушечками пальцев по столу, спешит оправдаться:
— Мы действительно определили, что у нее ушиб головного мозга, чем и вызвано сотрясение. Но доподлинно сказать, все ли в порядке у человека с памятью… Однако у меня хорошие новости: она забыла всего лишь несколько последних недель. В остальном с вашей женой все отлично. Память со временем восстановится, ей просто нужно дать время…
— Время, ага… — злобно хмыкаю я. — Сколько времени?
— Видите ли, все индивидуально, — пожимает плечами врач. — Иногда это несколько дней или недель, а иногда…
— Что вы замолчали, доктор? Договаривайте.
— В редких случаях на это уходят месяцы или дольше…
Месяцы.
Или дольше.
Годы?
Резко становится понятно, отчего это Рита была со мной такая милая. Ластилась ко мне, благодарила за еду.
Только вот если б не ретроградная амнезия, она, похоже, тот пакет с едой мне на голову надела бы.
Однако, кое-что не складывается в этой истории в единую картину. И очень сильно.
Рита носит подаренный мной кулон.
Она надела его, скорей всего, вчера утром, когда шла разводиться. Мой подарок на развод. Почему? Он ей важен? Я до сих пор был ей важен? Даже до амнезии? Хотел бы я знать правду.
— И что мне сейчас делать? — задаю доктору самый злободневный вопрос. — Как мне теперь с ней общаться и так далее…
Представляю, как Рита взбесится, если я вернусь к ней в палату и расскажу про наш развод. Какую истерику закатит. Обвинит меня во всех смертных грехах.
Неужели мне все заново переживать? Кроме того, что важнее, — как она переживет новые потрясения? Мне больно даже думать об этом. Она ведь любит меня!
Если она не помнит нашего расставания, ей ведь придется его заново пережить.
Я не хочу так ее травмировать!
— Право слово, вы утрируете. — Доктор смотрит на меня исподлобья. — Общайтесь, как общались раньше. Ну забыл человек несколько недель жизни, эко горе. В конце концов, что такого могло случиться за последние недели? Потихоньку введите ее в курс дела, и все.
Ага, что такого могло случиться, в самом деле…
— Мы с Ритой за этот месяц развелись, — сообщаю я замогильным голосом.
Тут-то до врача и доходит, насколько неуместна эта его фраза: «Все не так плохо».