Между Восемьдесят шестой и Восемьдесят седьмой улицами на Центральной авеню, недалеко от дома Скоттов, располагалось длинное оштукатуренное здание, которое мы называли Голливудским Рядом из-за особой щеголеватости его жильцов, хотя оно не имело никакого отношения к Голливуду. Это длинное двухэтажное здание занимало весь квартал. На первом этаже находился «Маркет» – товары для детей, два винных магазина, три бара и китайская прачечная «Лин Чу». В коридор верхнего этажа выходили двери холостяцких квартир, где обитали те, кто не думал о завтрашнем дне, – заезжие гангстеры, проститутки и музыканты. Последние сменялись реже других. Липе Мак-Ги, которого я знал еще мальчишкой в Хьюстоне, жил здесь тринадцать лет.

Сначала я зашел в «Лин Чу». Невысокая женщина в синем жакете и красных хлопчатобумажных брюках гладила белье. Посмотрев на меня, она улыбнулась беззубым ртом. Я подал ей свою сумку, она вытряхнула ее содержимое на прилавок, записала что-то в белом блокноте и оторвала мне квитанцию.

– Когда будет готово? – крикнул я.

Она подняла два пальца и что-то прокричала в ответ.

– Сегодня? – Я указал рукой на пол.

Она покачала головой и снова подняла вверх два пальца. Значит, через два дня.

Усмотрев в ее жестах предзнаменование, я зашел в винный магазин и купил две пинты виски «Джонни Уокер».

В квартиры Голливудского Ряда вела одна хлипкая дверь из переулка с задней стороны здания. Слева от двери – площадка для мусорных ящиков, доверху набитых алюминиевыми упаковками от готовых обедов и бутылками из-под спиртного, служила питомником для муравьев, тараканов и мух. Наверх вела обшарпанная деревянная лестница, пол длинного коридора был покрыт ковром, когда-то, видимо, зеленым. Теперь он напоминал по цвету высохшее коричневое речное дно с засохшей травой по берегам.

Голливудский Ряд не отличался чопорностью. Люди жили здесь, как в одном большом общем доме. Почти все двери были распахнуты. Проходя мимо одной из них, я увидел мужчину в старинном костюме и огромной белой шляпе. Мы посмотрели друг на друга, как две осторожные ящерицы, случайно встретившиеся на бесплодной скале.

Коридор наполняли запахи кухни, ладана и человеческого тела. Вдруг послышалась длинная и чистая нота серебряной трубы. Потом хлынули другие звуки, которые закончились на той же чистой ноте. И наконец, раздалось мощное и плотоядное «ва-ва», поглотившее все остальное.

Направившись на звук, я приблизился к двери в конце коридора, увидев по пути убогие сцены между полуобнаженными и совсем обнаженными мужчинами и женщинами. Те, что занимались любовью, не обратили на меня никакого внимания. Другие словно ждали, что кто-то придет по этому самому коридору и избавит их от жизненных забот.

У Мак-Ги дверь тоже была приоткрыта. Я тихо постучал, и его труба спросила «ва?».

– Это я, Липе, Изи Роулинз.

– Заходи, Изи.

Комната не поражала размерами, но была все же больше, чем весь дом Грегори Джуэла. Здесь стоял диван, кленовый стол с двумя дубовыми стульями и раковина, окно над которой выходило на Центральную авеню. На стенах, почти без просветов, висели фотографии, запечатлевшие сцены из жизни Липса. На крупных был он сам и «гиганты джаза». На старых пожелтевших снимках Мак-Ги играл в маленьких клубах Хьюстона. Липе уже состарился, но в свои лучшие годы этот самоуверенный обаятельный щеголь с набитыми деньгами карманами был идеалом черных парней. Его всегда окружали красивые женщины, но лучше всего он смотрелся, когда играл на трубе. Признаться, я завидовал ему.

Рослый и стройный, Липе играл так, будто отдавал трубе всю свою душу. Высокий лоб блестел от пота, глаза сияли. Когда он брал верхнюю ноту, труба стонала, как женщина в экстазе.

Липе стоял рядом с раковиной в джинсах и желтой майке, мешком висевшей на нем. Вероятно, он играл для всей улицы. Длинные черные волосы были зачесаны назад. Коричневый подбородок зарос седеющей щетиной.

«Ва-ва», – пропела труба. Потом Липе спросил:

– Что тебе надо здесь, Изи Роулинз?

Я сел на стул.

– Пришел с визитом вежливости.

Липе рассмеялся, взял с плиты тарелку с чем-то похожим на чили из консервной банки и поставил ее на стол. Вдали слышался вой сирен, множества сирен, но полицейских, а не пожарных.

– То же самое сказала змея, спускаясь в нору кролика, – заметил Липе.

– О чем это ты?

– О визите вежливости, – усмехнулся Липе. – И первым делом змея съела своего хозяина.

– Вполне возможно, но сегодня я не голоден.

Я достал бутылку из кармана пиджака.

– Понятно.

Он принес две баночки из-под варенья, налил в них мой виски и поцеловал свою, прежде чем отпить. Затем, улыбаясь, возвел глаза к потолку.

Липе рассказывал мне истории, которые я слышал уже сотни раз, но все равно от души смеялся. Когда мы замолкали, Липе делал глоток и закусывал кусочком чили. Потом наигрывал на трубе несколько нот, иногда начало песни – то детской, то какого-нибудь джазового хита. Он расспрашивал меня о Маусе, Дюпре Бушаре и Джексоне Блю.

Когда мы открыли вторую бутылку, Липе спросил:

– Что тебе нужно здесь, парень?

– Ты слышал об убитых женщинах?

– Да.

– Вместе с Куинтеном Нейлором я разыскиваю того, кто это сделал.

– Ну и что?

– Последнюю из убитых в газетах называют Робин Гарнет, но здесь ее знали как Синди Стар.

Мне показалось, что Липе еще больше постарел. Он облизнул губы.

– Да, эта белая девица жила здесь временами. Я еще удивлялся, куда она пропала. Синди Стар, куда же ты пропала, куда же ты пропала, крошка моя? – Вспомнив о ней, он улыбнулся мягче и добрее.

– Ты знал ее?

Когда Липе посмотрел мне в глаза, я понял, что у него начинается «приступ болтливости», как мы это называли. Но только так он умел выражать свои мысли. Поэтому я принял еще стаканчик и пожалел, что не сижу на более мягком диване.

– Я живу здесь уже тринадцать лет, и за это время ничего не изменилось. Конечно, иногда кто-то съезжает, но его место немедленно занимает другой, а вообще все остается по-прежнему. Как во сне, когда летаешь под самыми облаками и вдруг думаешь: «Что я здесь делаю?» И тут же падаешь на землю, и тебе все безразлично. Ведь ничего не остается, когда уходит волна. Она стирает все следы на песке. Ты спрашиваешь, знаю ли я Синди Стар, но не интересуешься Хильдой Вайлдхарт и Кертис Мэйхью. Тебе известно, что случилось с ними?

Я покачал головой.

– То же самое, абсолютно то же самое. Они исчезли. Исчезли. Это о них написано: «Красивая одинокая девушка ищет молодого человека для приятного времяпрепровождения». Они надевают шелковое платье и наводят марафет. Восхищенные парни на улице не сводят с них глаз, и они тут же забывают, как им было грустно и одиноко. Что здесь плохого? А? Что плохого?

Мне нечего было ему ответить.

– Хильда Вайлдхарт, Соня Хуарес, Якиша Льюис… – Он загибал пальцы. – Тиффани Марлоу, даже твоя Лу Чан была здесь. Разбитые сердца, сломанные челюсти, свернутые шеи. Лучшие девушки, о таких можно только мечтать. И знаешь, многие из них поддерживали меня, когда из-за депрессии я даже не хотел выходить на улицу. Они готовили мне чай и любили меня. Да… – Липе пожал плечами. – Конечно, они могли взять у меня пять долларов, пока я спал, но не брали все деньги. Никогда. Все эти девушки были замечательными, а ты спрашиваешь о Синди Стар, будто она первая, с кем такое случилось. Молодые парни вроде тебя приходят сюда только развлечься. И потом уходят.

Липе снова пожал плечами. Я налил ему еще стаканчик виски.

– Она приходила сюда со своими дружками и подружками, смеясь и напевая, – продолжал он. Я знал, что теперь Липе говорил о Синди, потому что он смотрел прямо на меня. – Она часто приходила сюда и рассказывала такие истории, от которых даже мой старый член вставал. Ей особенно нравилось рассказывать, как она расправляется одновременно с двумя мужчинами, превращая их в кисель. Конечно, Синди частенько несла всякую похабщину, но временами была очень мила.

– Когда она была у тебя в последний раз?

– Кажется, около трех недель назад. Синди куда-то исчезала перед этим.

– Куда?

– Просто исчезала. У нее здесь была еще одна белая подружка, Сильвия.

– Долго Синди отсутствовала?

– Не знаю. Три-четыре месяца. Может, немного больше.

– Как выглядела эта Сильвия?

– Брюнетка. Длинные волосы, черные как вороново крыло, черные глаза и белоснежная кожа, сразу привлекавшая внимание.

– Где она сейчас?

Липе покачал головой:

– Не знаю. Она жила здесь пару дней, когда Синди вернулась, а потом исчезла. Около двух месяцев назад. Да, тогда здесь было много девушек.

– У Синди была работа?

– Она выступала со стриптизом в кафе «Мелоди-ленд».

– В какой комнате она жила?

– В фиолетовой. Через три двери отсюда, на противоположной стороне.

Я поблагодарил Липса за помощь и поднял тост за его мужские достоинства.

Когда я уходил, он сказал:

– Ты слишком много пьешь, мой мальчик. Надо бы поменьше.

– У меня слишком много проблем, старина. Слишком много.

– Ты скоро потеряешь голову, если не остановишься.

Я рассмеялся:

– Я все еще молод, Липе. Здоровье позволяет.

– Я видел людей, которых алкоголь превращал в стариков, парень, а через год они уже были в могиле.

Я легко открыл замок перочинным ножом. Мало что говорило о Синди Стар в этой комнате. Все стояло на своих местах. На полу, в углу, лежал матрас. К стене были пришпилены фотографии Литл Ричарда и Элвиса Пресли с автографами. В раковине остались три открытые и початые консервные банки свинины с бобами: в каждой торчала ложка. Картонный ящик служил Синди ночным столиком. На покрытом пластиком обеденном столе лежали киножурналы и книга в твердом переплете «Промышленная психология» – толстый коричневый том.

– Чем могу вам помочь? – Голос позади меня прозвучал вежливо и музыкально.

Повернувшись, я оказался лицом к лицу с маленьким блондином, почти белокожим, с козлиной бородкой, длинными ресницами. На нем были замшевые брюки, рубашка и синие туфли из искусственной крокодиловой кожи.

– Ничем, – ответил я.

Наклонив голову, он осмотрел меня снизу доверху с легкой улыбкой на губах. Встретившись со мной глазами, моргнул:

– А что вы здесь делаете?

– Ищу Синди.

Он оглядел комнату.

– Ее здесь нет. Но если бы и была, почему вы сами открываете дверь?

Я занервничал перед этим наглым коротышкой. От его хамских взглядов, подозрительных ухмылок, да еще под воздействием алкоголя, я почувствовал себя неуверенно.

– Ты что, ничего не слышал, парень?

– Чего не слышал? – Его глаза стали жесткими.

– Она мертва. Убита маньяком, который охотится за девушками.

– Нет. – Его нижняя губа задрожала. Он сжал руки и шагнул ко мне.

– Она изнасилована, и на тебе следы побоев. – Я кивнул и приободрился, заметив его волнение.

Он сделал еще шаг и схватил меня за рукав:

– Нет. – В глазах коротышки появилась мольба.

– Я здесь по заданию полиции…

Не дождавшись, когда я закончу, коротышка отступил и прижал руки к бедрам. Его лицо стало жестким и непроницаемым. Он попятился к двери, повернулся и мгновенно исчез.

Осматривая комнату, я нашел альбом фотографий выпускников средней школы Лос-Анджелеса за 1955 год и целую папку «профессиональных фотографий» Синди. На одной из них она стояла на сцене, нагая, изображая удивление. Лишь узкая полоска ткани прикрывала ее бедра. На ногтях был маникюр. Синди стояла на фоне черного бархатного занавеса, и ее освещал луч прожектора в форме бабочки. Белая Бабочка. В углу валялась коробка с одеждой Синди. Здесь было все, начиная от свитера с буквами «VCLA» и кончая блестящими туфлями на высоких каблуках.

Я несколько минут рассматривал фотографии. На одной из них она смотрела в камеру через голое плечо. Лицо было жестким и красивым. Синди здесь не казалась простодушной. На ее школьных снимках вовсе не было этого выражения откровенной сексуальности. Теперь я понял, почему ее не узнал никто, кроме Джона. Синди Стар из Голливудского Ряда была совсем другой женщиной.

Спускаясь по лестнице с коробкой ее фотографий, я чувствовал себя как в похоронной процессии.