– Как ты думаешь, не вступить ли нам в национальную корпорацию монахов, творящих заклятье крестным знамением?

– Если выбирать между этой национальной корпорацией и национальным бюджетом…

– Потрясающе, чем мы там будем заниматься, – сказал Тревелер, наблюдая за дыханием Оливейры. – Я прекрасно помню: наши обязанности будут заключаться в том, чтобы творить молитву и осенять крестным знамением как людей, так и предметы, а также таинственные области, которые Сеферино называет различными частыми отдельных мест.

– Оно, наверное, одно, это место, – сказал Оливейра как издалека. – Одно и совершенно определенное, братец.

– И еще будем осенять крестным знамением посевы и женихов, страдающих по причине счастливых соперников.

– Позови Сеферино, – произнес голос Оливейры словно из какой-то части отдельного места. – Как бы мне хотелось… Че, а ведь Сеферино, наверное, уругваец.

Тревелер ничего не ответил и поглядел на вошедшего Овехеро, который наклонился и щупал пульс у типичного истерикуса латиноамерикуса.

– Монахи должны постоянно сражаться со всяким духовным злом, – совершенно отчетливо проговорил Оливейра.

– Ага, – сказал Овехеро, чтобы подбодрить его.

(—58)