Промокнув последний лист, я откинулся в кресле, чувствуя себя практически опустошенным. Старина Вустер лег костьми, но результат выглядел вполне пристойно. Я перечитал все сначала и задумался, не втиснуть ли в конце еще абзац, но тут в дверь постучали, и появился Дживс.

– Миссис Траверс на проводе, сэр.

– Вот как? – буркнул я, не отрываясь от текста. Вы же понимаете, работа есть работа.

– Да, сэр. Миссис Траверс передает привет и была бы рада узнать, как продвигается статья, которую вы для нее пишете.

– Дживс, допустимо ли в дамском журнале упоминать о полукальсонах?

– Нет, сэр.

– Тогда скажите, что статья готова.

– Хорошо, сэр.

– А потом возвращайтесь, Дживс. Окинете взглядом мой труд – требуется ваш вердикт.

Моя тетушка Далия, которая издает женский еженедельник под названием «Будуар элегантной дамы», на днях зажала меня в угол и выбила обещание высказать пару веских суждений в рубрике «Мужья и братья» на тему «Что носит хорошо одетый мужчина». Вообще, теток надо поощрять, когда они того заслуживают, а в столице попадается немало образцов похуже, чем тетя Далия, так что я легкомысленно согласился – но, клянусь честью, дал бы ей от ворот поворот, невзирая ни на какое родство, имей я хоть самое туманное представление о том, во что ввязываюсь! Эта адская работенка высосала все соки из моего организма. А я еще удивлялся, почему у пишущей братии вечно плешь и взгляд как у побитой птицы.

– Дживс, – начал я, когда он вернулся, – вам, случайно, не доводилось читать «Будуар элегантной дамы»?

– Нет, сэр. Данное издание мне не попадалось.

– На следующей неделе раскошельтесь на шесть пенсов, там будет вот эта статья – «Что носит хорошо одетый мужчина по мнению Вустера».

– В самом деле, сэр?

– Именно так, Дживс. Безделица, но напрячься пришлось изрядно. Есть и о носках кое-что, вам должно понравиться.

Он взял рукопись и сосредоточенно перелистал, потом произнес с легкой одобрительной улыбкой:

– Тема носков раскрыта в должном ключе, сэр.

– Выразительно получилось, а?

– В высшей степени, сэр.

Я пристально следил, как он читает, и наконец, как и ожидалось, свет любви, так сказать, угас в его глазах. Предстояла неприятная сцена, и я собрал волю в кулак.

– Дошли до шелковых сорочек к вечернему костюму? – небрежно обронил я.

– Да, сэр, – тихо процедил Дживс с таким видом, будто его внезапно укусил за ногу не кто-нибудь, а лучший друг. – Прошу прощения, но…

– Что-то не так?

– Да, сэр. Сорочки из мягкого шелка не носят с вечерним костюмом.

– Дживс, – продолжал я, сверля зануду непреклонным взглядом, – значит, станут носить, будь я проклят! Кстати, раз уж зашел разговор, я заказал дюжину таких у «Пибоди и Симмса»; и не надо так смотреть – я тверд, как скала.

– Если мне будет позволено, сэр…

– Нет, Дживс. – Я оборвал его решительным жестом. – Возражения бесполезны. Никто не уважает больше, чем я, ваших суждений о носках, галстуках и – скажу даже больше – гетрах; но когда дело доходит до вечерних сорочек, рассудок вас подводит. Вашим взглядам не хватает широты, они предвзяты и реакционны. Напрашивается слово «закоснелость». Возможно, вам будет интересно узнать, что однажды вечером в Ле-Туке я видел, как в казино заявился сам принц Уэльский в точно такой сорочке!

– Его Королевское Высочество, сэр, может позволить себе некоторые вольности, тогда как вам…

– Нет, Дживс, – отрезал я, – даже не пытайтесь. Когда решение Вустеров твердо, оно… в общем, твердо, вы меня поняли.

– Очень хорошо, сэр.

Конечно, славный малый был уязвлен, и нам обоим это далось нелегко, но такой разговор надо доводить до конца. Раб я или не раб? Вот к чему все сводится. Настояв на своем, я решил сменить тему.

– Вот и славно. Теперь еще одно. У вас нет знакомой горничной, Дживс?

– Горничной, сэр?

– Ну да, ну да. Вы же знаете, кто это.

– Вам требуется горничная, сэр?

– Не мне, мистеру Литтлу. Пару дней назад мы с ним беседовали в клубе. Миссис Литтл сулит щедрую награду тому, кто подыщет горничную, которая ладит с фарфором.

– В самом деле, сэр?

– Именно. Нынешняя, похоже, весь переколотила. Тайфун, самум и торнадо в одном лице. Так что, если вы знаете какую-нибудь…

– Очень многих, сэр. Кого-то близко, кого-то не очень.

– Вот и вспомните всех старых знакомых… А теперь – шляпу, трость и все прочее. Надо сдавать статью.

Редакция «Будуара» располагалась в одном из грязноватых переулков близ Ковент-Гарденского рынка. Не успел я добраться до входной двери, увязая в гнилых капустных листьях и раздавленных помидорах, как навстречу вышел не кто иной, как миссис Литтл. Она тепло поприветствовала меня как старого друга семьи, хотя, признаться, я давненько их не навещал.

– Каким ветром, Берти? Вот уж не думала тебя встретить к востоку от Лестер-сквер.

– Да вот, статью принес для тети Далии, у нее тут вроде как редакция наверху – «Будуар элегантной дамы».

– Надо же, какое совпадение! И я только что обещала ей статью.

– Даже не думай, – поморщился я, – знала бы ты, какая это тягомотина… Ах да, совсем забыл, тебе же не привыкать, да?

И в самом деле, я дурака свалял. Мой друг Бинго Литтл, если помните, женился на знаменитой писательнице Рози М. Бэнкс, чья слащавая писанина расходилась бешеными тиражами. Такой статейку накатать – раз плюнуть.

– Конечно, справлюсь, – кивнула она. – Твоя тетушка предложила очень милую тему.

– Ну и славно. Кстати, я поговорил с Дживсом насчет горничной, у него знакомых пруд пруди.

– Вот спасибо! Ты завтра вечером не занят?

– Да ничем особенно.

– Приходи к нам обедать. Будет твоя тетушка, и даже надеется привести супруга. Мне не терпится с ним познакомиться.

– Благодарю, Рози. С удовольствием.

Сказано это было от чистого сердца. Может, Литтлам с горничными и не везет, но повар у них что надо. Неизвестно, где и когда законной половине Бинго удалось откопать совершенно уникального француза. Выдает такое рагу – закачаешься. Старина Бинго прибавил в весе десяток фунтов с тех пор, как этот Анатоль появился у них в доме.

– Тогда ждем к восьми.

– Договорились. Спасибо большое!

Рози упорхнула, а я поплелся вверх по лестнице «сдавать материал», как говорим мы, труженики прессы.

Тетушку Далию было едва видно за ворохом всевозможных бумаг. Вообще-то, я не испытываю особой привязанности к родственникам, но с тетушкой Далией всегда был дружен. Она вышла замуж за моего дядю Томаса – человека, между нами говоря, совсем не примечательного, – в тот год, когда Василек выиграл скачки в Ньюмаркете. Не успели жених с невестой подойти к алтарю, как я сказал себе: «Слишком хороша для старого хрыча». У нее широкая, открытая душа, таких часто встречаешь на охоте – и в самом деле, до замужества она не вылезала из седла, – но дядюшка не желает жить в деревне, и теперь тетя Далия направляет лишнюю энергию на свое бумажное детище.

Когда я вошел, она вынырнула из бумаг и приветливо запустила в меня книжкой.

– Берти! Никак и впрямь закончил ту статью?

– Даже запятые все на месте.

– Ну, ты герой. О боже, представляю, какой там бред.

– Ничего подобного, материал – пальчики оближешь! Дживс и то по большей части одобрил, разве что шелковые сорочки ему немного против шерсти, но поверьте, тетушка, – это последний писк моды. Вот увидите, скоро весь высший свет в них будет щеголять на премьерах и приемах.

– Этот твой Дживс… – Тетушка бросила мою статью в корзинку и наколола какие-то листочки на какой-то крюк вроде мясницкого. – Жалкий пустозвон, так ему и передай!

– Ну что вы, тетя Далия… В мужских сорочках Дживс, может, и не силен, однако же…

– Да при чем тут это! Неделя прошла, как я просила найти повара – и где он?

– Святые угодники! Он что, бюро по найму прислуги? Вот и миссис Литтл просит его подыскать горничную. Встретились с ней внизу – говорит, взялась написать что-то для вас.

– Да, слава небесам. Может, удастся поднять тираж. Сама я ее сочинения на дух не переношу, но дамочки от них с ума сходят. Ее имя на обложке творит чудеса, что для нас очень кстати.

– Журнал плохо расходится?

– Да нет, почему же, нормально, но тираж растет медленно.

– Ну, еще бы.

– Мне еще как-то удается убедить в этом Тома, в его светлые минуты, – вздохнула тетушка, насаживая на крюк очередные бумаги, – но сейчас у бедного олуха как раз приступ пессимизма, и все из-за криворукой неумехи, которая вообразила себя кухаркой! Еще пара-тройка ее так называемых обедов, и Том откажется платить по типографским счетам.

– Да что вы говорите!

– Говорю, как есть. Вчера, после ris de veau à la financière[26] в ее исполнении, он битый час плакался, что выбрасывает деньги на ветер.

Дядюшка Томас заработал где-то на Востоке громадную кучу денег, а заодно напрочь испортил желудок, и теперь с ним сладить не так-то просто. Сколько раз сам наблюдал, как он жизнерадостно щебетал в ожидании рыбных блюд, но дело не успевало дойти до сыра, как он уже впадал в черную меланхолию.

Как там звали того типа, которого мне все подсовывали в Оксфорде? Шип… Шоп… Ах да, Шопенгауэр, точно. Вот уж брюзга, хуже не придумаешь. Так вот, по сравнению с дядюшкой Томасом, когда его желудочный сок объявляет забастовку, этот самый Шопенгауэр может показаться развеселой Поллианной[27]. А самое скверное, с точки зрения тети Далии, что в такие минуты дядюшка неизменно воображает себя на грани разорения и принимается экономить.

– Да уж, – покачал я головой. – Ну, хоть завтра за обедом у Литтлов отведет душу.

– Ты вполне уверен, Берти? – с подозрением спросила тетя Далия. – Я просто не могу себе позволить спускать его с поводка не имея полной гарантии.

– Там чудесный повар. Я их давненько не навещал, но если он в той же форме, что два месяца назад, дядя Томас получит незабываемое наслаждение.

– Ну да, а потом вернется в наш крематорий для бифштексов, – проворчала тетушка совсем по-шопенгауэровски.

Свое семейное гнездышко чета Литтлов свила в Сент-Джонс-Вуде – такой веселенький особнячок с подобием сада. Когда на следующий вечер я явился в гости, вся компания была уже в сборе. Тетя Далия болтала в уголке с Рози, а дядя Томас стоял у камина рядом с Бинго и потягивал коктейль с таким хмурым, подозрительным видом, словно пришел на обед к семейке Борджиа и даже если не отравится сейчас, то за обедом уж точно не отвертится.

От дядюшки я и не ожидал проявлений лучезарной жизнерадостности, так что не обратил на него особого внимания, но что меня удивило, так это необычайная мрачность моего друга. Говорите про Бинго что хотите, но тоску на гостей он никогда не нагонял. Помню, как в холостяцкие годы он кидался хлебным мякишем, сидя за столом в ожидании супа. Но сегодня они с дядей стоили друг друга. Малыш Бинго стоял понурый и озабоченный – точь-в-точь Борджиа, который забыл подсыпать цианида в консоме, а обеденный гонг вот-вот ударит.

До того как включиться в общую беседу, он успел сказать пару слов, но даже они ничего не прояснили.

Наливая коктейль, наклонился к моему уху и произнес зловещим лихорадочным шепотом:

– Берти, надо переговорить, дело жизни и смерти. Будь дома завтра утром.

Этим дело и ограничилось: почти сразу грянул стартовый выстрел, и мы потянулись в пиршественные чертоги. С этого момента, признаюсь, затруднения Бинго вылетели у меня из головы, потому что старина Анатоль, вдохновленный, видимо, свежим притоком ценителей, воистину превзошел сам себя.

Я не из тех, кто судит о подобных вещах поспешно. Каждое мое слово взвешенно, и я готов повторить: Анатоль превзошел самого себя. Лучшего обеда мне в жизни не пришлось отведать, а уж дядюшка просто оживал на глазах, как цветок, политый в засуху. Усаживаясь за стол, он говорил о политике такое, что правительству едва ли хотелось бы услышать, но за consommé pâté d’Italie[28] примирительно вздыхал: чего еще ожидать в такие-то времена. Откушав paupiettes de sole à la princesse[29], признал, что за скверную погоду политики уж точно отвечать не могут, а после caneton Aylesbury à la broche[30] уже практически был готов от всей души выступить в поддержку правительства.

А Бинго тем временем молчал как сыч, которого одолевает тайная тоска. Чудеса, да и только!

Шагая к дому, я только и размышлял о новой загадке, надеясь, впрочем, что моему другу не придет в голову нагрянуть со своими бедами ни свет ни заря. Судя по выражению лица, заявиться он собирался часам к шести.

Дома дожидался Дживс.

– Приятный обед, сэр?

– Великолепный, Дживс!

– Рад слышать, сэр. Вскоре после вашего ухода звонил по телефону мистер Джордж Траверс. Он очень надеется видеть вас в Харрогите, сэр. Мистер Траверс отбывает туда завтра утренним поездом.

Мой дядя Джордж, завзятый бонвиван, слишком привык за долгие годы ни в чем себе не отказывать, и теперь принудительная поездка на воды в Харрогит или Бакстон то и дело висит над ним как… как какой-то там меч; а оставаться там в одиночестве ему невыносимо.

– Не получится, – покачал я головой. Дядя Джордж и в Лондоне не подарок, не говоря уже о том, чтобы торчать с ним на курорте.

– Мистер Траверс очень настаивал, сэр.

– Нет, Дживс, – твердо сказал я. – Моей душе не чуждо сострадание, но дядя Джордж… ну, вы понимаете.

– Так точно, сэр.

Я рад был слышать, как он это произнес. Кроткий, как овечка. Вот что значит проявить твердость! Урок с шелковыми сорочками не прошел даром.

Малыш Бинго появился, когда я уже успел позавтракать. Дживс живо препроводил гостя в спальню, где тот присел ко мне на кровать.

– Доброе утро, Берти.

– Доброе утро, старина, – приветливо улыбнулся я.

– Не уходите, Дживс, – буркнул он.

– Сэр?

– Останьтесь. Побудьте здесь, вы понадобитесь.

– Слушаю, сэр.

Бинго закурил сигарету и мрачно уставился на обои.

– Берти, – сказал он наконец, – произошла кошмарная катастрофа. Если ничего не предпринять, и притом срочно, моя репутация в обществе обречена, о самоуважении можно забыть, мое доброе имя будет втоптано грязь, и я не осмелюсь больше показаться в лондонском Вест-Энде.

– Сильно сказано, клянусь предками! – воскликнул я.

– Прямо в точку! – Бинго разразился могильным хохотом. – Твоя клятая тетка и есть самый корень зла.

– Какая клятая тетка? Уточни. Их у меня видимо-невидимо.

– Миссис Траверс – которая печатает ту дьявольскую газетенку.

– Ну, это ты загнул, старина, – поморщился я. – Эта тетка из всех как раз самая сносная. Думаю, Дживс меня поддержит.

– Должен признать, сэр, что сам пришел к аналогичному мнению.

– Значит, уйдите от него, – раздраженно бросил Бинго. – Эта женщина – угроза обществу, разрушительница семейного очага и общественная язва! Знаешь, что она натворила? Подбила Рози написать статью в свой бульварный листок!

– Я знаю.

– Но ты не знаешь, о чем статья!

– Рози сказала только, что тетя Далия подсказала блестящую тему.

– Она пишет про меня.

– Да ну?

– Вот именно! Про меня! А заглавие знаешь? «Как я приручаю крошку муженька»!

– Кого-кого?

– Крошку муженька.

– Какую еще крошку?

– Я и есть крошка, – с горечью выдавил Бинго, – и согласно статье, много чего еще, но простое чувство приличия не позволяет повторить это даже старому другу. Короче, речь идет о грязном пасквиле из разряда интимных семейных историй для широкой публики, которые так обожают женщины; все про Рози и про меня, и что она делает, когда я прихожу домой не в духе, и так далее. Веришь, Берти, до сих пор краснею, как вспомню второй абзац.

– И что там?

– Даже не спрашивай. Такое, что дальше просто некуда. Ты знаешь, как я люблю Рози, в обычной жизни она милая и рассудительная, но стоит ей усесться за диктовальную машину, начинает сюсюкать, как не знаю кто. Берти, эта статья не должна увидеть свет!

– Но…

– Если это произойдет, мне придется уйти из всех клубов, отрастить бороду и стать отшельником.

– По-моему, ты немного сгущаешь краски, старина, – хмыкнул я. – Дживс, как он, сгущает краски?

– Думаю, сэр…

– Я их разбавляю! Ты просто не слышал того, что довелось слышать мне. Вчера перед обедом Рози вставила валик в аппарат, и у меня волосы дыбом встали, когда раздалось это карканье. Если статью напечатают, я стану всеобщим посмешищем, меня же до смерти заклюют!.. Берти, – произнес он хриплым шепотом, – даже ты со своим слоновьим воображением можешь представить, что скажут Джимми Боулз и Таппи Роджерс, не говоря уже о других, когда прочтут, что я «полубог, полудитя, лепечущее и проказливое».

Представить было легко.

– Прямо так и сказала? – ахнул я.

– Слово в слово, и это единственное, что я решусь повторить вслух, так что сам видишь, какая беда надо мной нависла.

Я задумчиво потеребил край одеяла. С Бинго мы дружили долгие годы, а Вустеры не бросают друзей в трудную минуту.

– Все понятно, Дживс? – спросил я.

– Да, сэр.

– Положение серьезное.

– Да, сэр.

– Мы должны помочь.

– Да, сэр.

– Есть какие-нибудь идеи?

– Да, сэр.

– А? Что, правда?

– Да, сэр.

– Бинго, – воскликнул я, – солнце еще не померкло! У Дживса есть идея.

– Дживс, – произнес малыш Бинго дрожащим голосом, – помогите мне выкрутиться, и можете просить что угодно, хоть полкоролевства.

– Даная проблема, – начал Дживс, – весьма удачно сочетается с другой миссией, возложенной на меня сегодня утром.

– Вот как?

– Перед тем, как я подал вам чай, сэр, звонила миссис Траверс и очень настойчиво просила меня убедить повара мистера Литтла отказаться от места у мистера Литтла и перейти на службу к ней. Оказывается, мистер Траверс остался доволен обедом настолько, что до глубокой ночи восхищался исключительными дарованиями повара.

– Что-о?! – испустил Бинго душераздирающий вопль. – Эта… эта стервятница решила заграбастать нашего повара?

– Да, сэр.

– После того как ела наш хлеб, черт побери!

– Боюсь, что моральные принципы особ женского пола в отношении поваров несколько рудиментарны, сэр.

– Минуточку, – прервал я Дживса, которого явно одолевал приступ ораторства. – Как это все же сочетается с нашим делом?

– Видите ли, сэр, мой опыт подсказывает, что ни одна хозяйка никогда не простит другой переманивания повара, особенно хорошего. Я убежден, что успех данного мне поручения немедленно и неминуемо приведет к разрыву добросердечных отношений. Миссис Литтл, вне всякого сомнения, будет настолько рассержена на миссис Траверс, что откажется сотрудничать с ее журналом. Действуя таким образом, мы не только осчастливим миссис Траверс, но и пресечем нежелательную публикацию. Так сказать, убьем двух зайцев, если я вправе употребить подобное выражение.

– Разумеется, вправе, Дживс, – великодушно кивнул я, – и не могу не отметить, что на этот раз ты превзошел самого себя.

– Да, но… как же… – проблеял Бинго. – То есть… Анатоль – он же один на миллион!

– Пойми, несчастный, в этом-то вся соль, иначе какой смысл!

– Да понятно, только… как же я без него… без Анатоля?

– Святые угодники! – возмутился я. – Такие дела, а ты о желудке беспокоишься?

Бинго горестно вздохнул.

– Ладно, ладно. Наверное, тут и впрямь без хирургического вмешательства не обойтись. Согласен. Вперед, Дживс, так держать! Завтра утром загляну к вам, узнаю новости.

Повесив голову, малыш Бинго отправился домой.

Наутро он ввалился совсем спозаранку, так что Дживс совершенно справедливо счел неприличным нарушать мой сон. К тому моменту, как я воспрянул и был готов дать аудиенцию, они успели переговорить по душам на кухне. Когда наконец мой друг показался на пороге спальни, по его лицу было видно, что дела плохи.

– Все отменяется, – сказал он, тяжело опускаясь на кровать.

– Что? Как?

– Вот так. С поваром ничего не выйдет. Дживс говорил вечером с Анатолем, и тот уходить не хочет.

– Неужто тетя Далия не догадалась повысить ему жалованье?

– Она-то сулила золотые горы, только он ни в какую. Оказывается, влюблен в нашу экономку.

– У вас же нет экономки.

– Есть.

– Что-то я ее не заметил. Позавчера за столом прислуживал какой-то тип, похожий на деревенского гробовщика.

– Это наш местный зеленщик, выручает нас при необходимости. Экономка в отпуске, точнее, была до вчерашнего вечера. Вернулась за десять минут до того, как зашел Дживс, и Анатоль так расчувствовался от долгожданной встречи, что его было не соблазнить всей королевской казной.

– Но послушай, Бинго, это же ерунда. Решение лежит на поверхности, неужели незаурядный ум Дживса упустил его? Тете Далии всего лишь надо переманить экономку вместе с поваром, чтобы те не расстались.

– Ну, мне это сразу пришло в голову.

– Спорим, что нет.

– Да пришло, пришло.

– И чем тебе не нравится такой план?

– Он не сработает. Если твоя тетка возьмет к себе нашу экономку, ей придется уволить свою.

– Ну и что?

– Тогда уволится шофер, который в нее влюблен.

– В тетку?

– Нет же, в экономку. А твой дядя, как выясняется, других шоферов не признает, этот самый аккуратный.

Что тут прикажете делать? Я и представить себе не мог, что жизнь прислуги настолько насыщена, как теперь говорят, сексуальными комплексами. Сплошные парочки, просто водевиль какой-то!

– М-да, – протянул я. – Ну, раз так, остается смириться с тем, что статья все-таки выйдет, да?

– Она не выйдет.

– У Дживса есть другой план?

– Нет, у меня. – Бинго наклонился и похлопал меня по коленке. – Послушай, Берти… мы ведь с тобой в одной школе учились, ты помнишь?

– Конечно, только…

– И ты никогда не оставлял друзей в беде. Это любой подтвердит верно?

– Да, но…

– Ты не подведешь, всегда придешь на выручку. Да что тут говорить, – усмехнулся он, – как будто я когда-нибудь в тебе сомневался. Бросить старого школьного друга в трудный час – это не про Берти Вустера, нет!

– Погоди, что у тебя за план?

Бинго успокаивающе сжал мне плечо.

– План как раз в твоем вкусе, старина, – справишься в два счета. Ты ведь уже проделывал почти то же самое: помнишь, сам рассказывал, как стащил дядюшкины мемуары в «Уютном»? Я вдруг вспомнил, и тут же пришла идея. Тебе…

– Нет, постой…

– Все уже готово, Берти! Беспокоиться совершенно не о чем. Мы допустили большую ошибку, когда положились на Дживса с его окольными путями. Куда лучше действовать напрямую, без всяких дурацких хитростей. Короче…

– Послушай…

– Короче, сегодня я веду Рози в театр на дневной спектакль. Окно ее кабинета оставлю открытым, и когда мы будем уже далеко, ты заберешься внутрь, возьмешь валик с записью и смоешься. Проще некуда!

– Нет, погоди минутку…

– Да понятно, – отмахнулся Бинго. – Как найти валик – тебя ведь это интересует? Найти легче легкого, ошибка исключена. Он в левом верхнем ящике стола, который не заперт, потому что в четыре придет стенографистка печатать статью.

– А теперь послушай меня, Бинго. Я очень тебе сочувствую и все такое, но кражу со взломом решительно отвергаю.

– Да какого черта, от тебя требуется всего-навсего повторить то же самое, что в «Уютном».

– Нет, не то же самое. Там я гостил и просто забрал посылку со стола в холле. Вламываться в чужой дом никто не требовал. Извини, но на такую гнусность я не пойду ни под каким предлогом!

Взгляд Бинго наполнился изумлением и обидой.

– И это говорит Берти Вустер? – тихо спросил он.

– Именно так!

– Берти, – произнес он вкрадчиво, – мы ведь только что вспоминали, как вместе учились в школе!

– Какая разница.

– В школе, Берти. В старой доброй школе.

– Мне все равно! Я не стану…

– Берти!

– Я не…

– Берти!

– Нет!

– Берти!

– Ладно, так и быть.

– Вот теперь я узнаю Бертрама Вустера! – воскликнул малыш Бинго, хлопнув меня по плечу.

Не знаю, приходилось ли вам об этом задумываться, но для человека мыслящего есть что-то чертовски ободряющее в новостях о кражах, которыми пестрят газеты. Если, конечно, вы истинный патриот Британии и все такое прочее. Я имею в виду, что за моральный дух страны, сыны которой столь охотно выбирают подобный путь, можно не опасаться, ибо уверяю вас – эта работа требует воистину чугунных нервов. Я бродил взад-вперед у входа битых полчаса, прежде чем решился проскользнуть в ворота и обойти дом с той стороны, куда выходило окно кабинета, и даже потом еще минут десять стоял, прижавшись к стене в ожидании полицейских свистков.

В конце концов я собрался с духом и приступил к делу. Большое окно на первом этаже, большое и удобное, было к тому же широко распахнуто. Я перекинул колено через подоконник, оттолкнулся другой ногой и запрыгнул внутрь, всего лишь немного ободрав лодыжку. Как вы понимаете, оказался я в кабинете.

Постоял, прислушался – вроде бы все тихо. Казалось, на всем свете не осталось никого, кроме меня. На самом деле ощущение одиночества было такое сильное, что стало даже жутковато. Ну, вы знаете, как это бывает. Часы на каминной полке тикали размеренно и как-то осуждающе, действуя на нервы, а с портрета над часами подозрительно глядел какой-то старик, по виду чей-то дед. Не знаю чей – Рози или Бинго – но точно дед. А может, и прадед, не поручусь. Такой солидный старикан в высоком воротничке, который, видимо, так натер ему шею, что он задрал подбородок и смотрел на меня сверху вниз, будто говорил: «Это ты заставил меня нацепить эту удавку!»

До стола оставался всего шаг, нас разделял лишь бурый мохнатый коврик на полу. Избегая дедушкиного взгляда, я призвал всю бульдожью отвагу Вустеров и двинулся вперед по ковру, но едва успел шагнуть, как его юго-восточная оконечность внезапно приподнялась, приняла сидячее положение и засопела.

Поймите меня правильно: чтобы проявить себя достойно в подобной ситуации, надо быть одним из тех сильных, молчаливых, всегда готовых ко всему парней. Такой лишь бросил бы на ковер беглый взгляд и сказал себе: «А, пекинес… хороший», а потом принялся бы выказывать расположение к собачке, чтобы обеспечить ее симпатию и моральную поддержку. Должно быть, меня скорее можно причислить к поколению молодых невротиков, о которых пишут в газетах, потому как в тот же миг выяснилось, что ни сила духа, ни, того пуще, молчаливость мне не свойственны. Заорав, я отскочил метра на полтора в сторону, а затем раздался такой грохот, будто в комнате взорвалась бомба.

Зачем писательнице держать в кабинете столик с вазой, фотографиями в рамках, блюдцем, лаковой шкатулкой и склянкой ароматических трав, я понятия не имею, но у Рози он стоял, и я с размаху врезался в него. Казалось, весь мир разлетелся вдребезги и обрушился водопадом из битого стекла и фарфора. Помню, несколько лет назад, сбежав в Америку от тети Агаты, которая вырыла топор войны, я посетил Ниагарский водопад, и тот грохотал очень похоже, хоть и чуть тише.

В тот же миг залаял пес.

Он был мелкий – из тех, что, по идее, не должны издавать звуков громче, чем скрип карандашного грифеля, – однако же, заливался как целая охотничья свора. Забившись в угол и выпучив глаза, он каждые пару секунд отчаянно запрокидывал голову и издавал оглушительный вой.

Ну что ж, я умею проигрывать. Мне было жаль малыша Бинго и не хотелось его подводить, но сомнений не оставалось: пора уносить ноги. «Беги, Бертрам!» – мелькнуло в голове. Я рванулся к окну и мигом выкарабкался наружу.

На дорожке к воротам, словно назначив мне свидание, стояли полисмен и экономка.

Ситуация складывалась затруднительная.

– О!.. Э-э… вот и вы! – промямлил я. Последовавшую паузу, пожалуй, можно было назвать задумчивой.

– Я же говорила, что слышала шум, – подала наконец голос экономка.

Полисмен таращился, как вареный рак.

– Это еще что такое? – спросил он.

Я пожал плечами с кроткой ангельской улыбкой.

– Объяснить, пожалуй, трудновато…

– Еще бы!

– Я просто… э-э… заглянул, так сказать. Старый друг семьи, знаете ли.

– Как вы попали в дом?

– Через окно. На правах старого друга, так сказать.

– Значит, говорите, друг семьи?

– О да, старый друг. Очень, очень старый друг.

– Впервые его вижу, – отрезала экономка.

Я глянул на нее с отвращением. Как в такую мог влюбиться даже повар-француз, я не понимал, хоть убейте. Не то чтобы совсем страшная, вовсе нет, в иных, более благоприятных обстоятельствах она могла бы показаться даже хорошенькой, но сейчас… В жизни не встречал особы неприятней.

– Да, – подтвердил я, – впервые. Тем не менее я старый друг семьи.

– Тогда почему вы не позвонили в дверь?

– Не хотел никого беспокоить.

– Какое же тут беспокойство, за это жалованье платят, – возразила экономка, поджав губы. – Впервые его вижу, – повторила она зачем-то. Кошмарная женщина.

– Послушайте, – просиял я, озаренный внезапной идеей, – меня же знает гробовщик!

– Какой еще гробовщик?

– Тот, что прислуживал за столом, когда я обедал здесь два дня назад.

– Шестнадцатого числа сего месяца, – уточнил полисмен, глянув на экономку. – Прислуживал за обедом гробовщик?

– Разумеется, нет.

– Просто он был похож на… Ах да, вспомнил – он был зеленщик!

– Прислуживал за столом зеленщик шестнадцатого?.. – снова затянул полисмен. Надутый осел!

– Вообще-то, да, – нахмурилась экономка. Вид у нее был озадаченный, как у тигрицы, лишившейся добычи. Внезапно лицо ее просветлело. – Он мог и так это узнать у кого-нибудь.

Ну и стерва!

Полисмен сурово взглянул на меня.

– Ваше имя?

– Видите ли… с вашего разрешения, я не хотел бы пока его называть, поскольку…

– Как хотите. Назовете в суде.

– О, нет! Черт, погодите…

– Вам придется пройти со мной.

– Но послушайте, я и в самом деле старый друг хозяев. Черт, как же я забыл, у них там даже мое фото в гостиной! Ну да, теперь вы сами убедитесь!

– Если оно там есть, – хмыкнул полисмен.

– Ни разу не видела, – заявила экономка.

Просто мерзавка, честное слово.

– Вытирайте получше пыль, точно увидите! – Я вложил в свою реплику весь сарказм, на который был способен.

– В мои обязанности не входит уборка в гостиной, – фыркнула она презрительно.

– Ну, еще бы! Очевидно, ваша обязанность – рыскать всюду, подслушивать, подглядывать, а еще прохлаждаться в саду с полицейскими, у которых наверняка полно более важных дел.

– Моя обязанность – открывать дверь гостям, – парировала она. – Тем, которые в окна не лезут.

Дискуссия явно складывалась не в мою пользу, пришлось сменить тактику.

– Дорогая моя, – произнес я примирительно, – давайте не будем опускаться до вульгарной перебранки. Я всего лишь хотел сказать, что мой фотографический портрет в гостиной, кто бы ни стирал с него пыль, неоспоримо докажет, что я старый друг семьи. Верно, констебль?

– Ну, если так… – нехотя проворчал он.

– Так и есть, уверяю вас! Он там, в гостиной.

– Тогда пойдем посмотрим.

– Правильно, старина! Это по-нашему, по-мужски.

Гостиная была на втором этаже, а моя фотография стояла на столике у камина. Только она там не стояла. Ну, вы понимаете – камин на месте, столик тоже, но никаких следов того проклятого снимка! Вот Бинго, вот его дядя лорд Битлшем, вот миссис Бинго в три четверти с нежной улыбкой на устах, все как обычно – но ничего, хоть сколько-нибудь похожего на Бертрама Вустера.

– Хо! – сказал полисмен.

– Но черт побери, она была здесь еще позавчера!

– Хо! – повторил он. – Хо-хо! – словно подпевая застольному хору в комической опере. Проклятье!

И тут у меня родилась идея, не имеющая себе равных.

– Кто здесь вытирает пыль? – спросил я, обернувшись к экономке.

– Не я.

– Я и не говорю, что вы. Я спрашиваю, кто.

– Мэри, горничная. Кто же еще?

– Так я и думал. Так и знал! Упомянутая Мэри, констебль, печально известна всему Лондону своей неприязнью к фарфору, на нее сыплются жалобы со всех сторон. Вы понимаете, что произошло? Эта вредительница случайно разбила стекло на моей фотографии и вместо того, чтобы честно и мужественно признаться, просто засунула ее куда-то.

– Хо! – ощерился полисмен, продолжая подпевать невидимому пьяному хору.

– Так спросите ее! – воскликнул я. – Пойдите и спросите.

Он кивнул экономке.

– Спуститесь к ней и спросите, раз уж ему так приспичило.

Она вышла из комнаты, бросив на меня через плечо убийственный взгляд. Не поручусь, что не расслышал еще одно «Хо!». Наступило короткое затишье. Констебль занял позицию у двери, загородив ее мясистой спиной, а я слонялся туда-сюда по комнате.

– Что это вы задумали? – насторожился он.

– Просто осматриваюсь, может, ее переставили.

– Хо!

Снова тишина. Оказавшись у окна, я вдруг обнаружил, что рама опущена не до конца и дюймов на шесть не доходит до подоконника! Мир за окном был таким солнечным и радостным… Не хочу сказать, что я так уж быстро соображаю, но в голове снова явственно зазвучало: «Беги, Бертрам!» Словно невзначай, я провел рукой по нижнему краю рамы, затем с силой рванул ее кверху… Спустя мгновение лавровый куст под окнами принял меня в свои объятия. Я лежал в нем, раскинув руки, словно тот самый крест, которым помечают место происшествия.

В окне гостиной появилось большое красное лицо. Я вскочил на ноги и понесся к воротам, прыгая через кусты.

– Эй! – крикнул полисмен.

– Йо-хо-хо! – отозвался я, не сбавляя хода. И добавил, уже сам себе, заскочив в проезжавшее такси и откинувшись на спинку сиденья:

– В следующий раз малышу Бинго придется выпутываться самому.

То же самое, не стесняясь в выражениях, я сообщил Дживсу, положив ноги на каминную решетку и прикладываясь к успокоительному стаканчику виски с содовой.

– Никогда, Дживс! Будь я проклят, если еще хоть раз…

– Видите ли, сэр…

– Нет, ни за что!

– Видите ли, сэр…

– Что еще за «видите ли»? К чему вы клоните?

– Видите ли, сэр, мистер Литтл чрезвычайно настойчивый молодой человек, а у вас, если позволите, сэр, характер отзывчивый и мягкий…

– Не думаете же вы, что у него хватит бесстыдства впутать меня еще в одну грязную историю?

– Мне это представляется более чем вероятным, сэр.

Я скинул ноги с решетки и вскочил, дрожа как осиновый лист.

– Дживс, что вы посоветуете?

– Полагаю, сэр, небольшая перемена обстановки стала бы благоразумным решением.

– Удрать?

– Точно так, сэр. Если мне позволено будет предложить, почему бы вам все-таки не присоединиться к мистеру Джорджу Траверсу в Харрогите?

– Боже, Дживс!

– Там вы оказались бы вне пределов, так сказать, опасной зоны, сэр.

– Что ж, возможно, вы правы, Дживс, – вздохнул я. – Да, пожалуй, вы правы. Харрогит далеко от Лондона?

– Двести шесть миль, сэр.

– Думаю, вы правы. Сегодня еще есть поезд?

– Да, сэр. Вы легко на него успеете.

– Отлично. Уложите самое необходимое.

– Багаж упакован, сэр.

– Хо! – воскликнул я.

Странное дело, но если разобраться, Дживс почему-то всегда оказывается прав. На вокзале он уверял, что в Харрогите мне даже понравится, и, черт возьми, нисколько не ошибся. Представляя себе поездку на воды, я совсем не учел, что окажусь среди несчастных, истязаемых лечебными процедурами, которые мне самому не грозят, а вы понятия не имеете, насколько это приятное ощущение.

Взять, к примеру, дядю Джорджа. Местный врачеватель, окинув его цепким взглядом, первым делом наложил полный запрет на спиртное и вдобавок прописал каждое утро в половине девятого таскаться пешком с холма к Королевскому бювету, где принимать дюжину унций теплой натрий-магниевой. Звучит не так уж пугающе, однако, судя по отзывам сопричастных, это все равно что употребить пару прошлогодних тухлых яиц, разболтанных в морской воде. Мысль о том, что дядюшка, жестоко притеснявший меня в детстве, поглощает такую дрянь, да еще вскакивает ради этого с постели в четверть девятого, действовала по утрам в высшей степени утешительно.

К четырем пополудни он опять брел с холма вниз для повторной экзекуции, а вечером мы вместе обедали. Развалившись в кресле, я потягивал вино и слушал, как он описывает вкус целительной жидкости. Короче, проводил время в сплошных удовольствиях.

Обычно мне удавалось выкроить время, чтобы спуститься и понаблюдать, как дядюшка справляется со своей дневной дозой: нам, Вустерам, не чужд здоровый юмор. И как-то раз, наслаждаясь этим спектаклем посреди второй недели пребывания, я вдруг услышал свое имя.

– О, тетушка Далия! Каким ветром?

– Вот, приехали вчера с Томом.

– Том здесь лечится? – с надеждой осведомился дядя Джордж, оторвавшись от адского пойла.

– Да.

– А вы?

– Я тоже.

– Ага! – просиял дядюшка.

Таким счастливым я не видел его давно. Проглотив последние капли, он отправился на активную прогулку, как предписывалось перед сеансом массажа.

– Как это вам удалось оторваться от издательских дел, – подивился я и добавил с надеждой: – «Будуар», часом, не прогорел?

– Моя приятельница за ним присматривает. Прогорел? – фыркнула тетушка. – Я бы не сказала. Встаем на ноги. Том отстегнул пару тысяч и обещал добавить сколько надо, так что удалось купить права на публикацию по частям «Чистосердечных откровений долгой жизни» леди Бэблокхайт. Это просто бомба, Берти! Тираж взлетит вдвое, а добрая половина лондонского высшего света будет биться в истерике.

– Ого! И впрямь, неплохо. «Откровения», да плюс еще статья миссис Литтл…

Запах напитка, который только что отведала почтенная родственница, наводил на мысль об утечке газа, но, как оказалось, лицо тетушки перекосилось по другой причине.

– Не напоминай мне об этой женщине, Берти! – воскликнула она. – Не выношу таких.

– Я думал, вы дружите.

– Уже нет. Ты веришь, она наотрез отказывается печатать у меня свою статью…

– Да ну?

– …и всего лишь потому, что их повар уволился и перешел к нам! Обиделась, видите ли!

Чудеса, да и только.

– Анатоль ушел? А экономка, как же они…

– Берти, соберись, ты заговариваешься. При чем тут экономка?

– Просто я думал…

– Сомневаюсь, что ты вообще когда-нибудь думаешь. – С облегчением отдуваясь, тетя Далия поставила пустой стакан. – Дело сделано. Одно утешение, что сейчас буду смотреть, как пьет Том, только этим и держусь. Уж так его корчит, бедолагу. Говорю, что надо быть в форме для шедевров Анатоля, это его здорово подбадривает. Знаешь, Берти, такая кухня стоит любых испытаний. Этот француз – настоящий мастер своего дела! На самом деле не слишком удивительно, что миссис Литтл так взбеленилась. Тем не менее личные отношения не следует смешивать с работой. Мало ли в чем мы разошлись, почему журнал должен пострадать? Так или иначе, никуда больше она статью не пристроит, идея принадлежит мне, и тому есть свидетели! Попробует продать – вчиню иск, а со мной судиться – дело тухлое. К слову о тухлятине, сернистая вода ждет, куда подевался Том?

– Но как же…

– Кстати, Берти, – перебила тетушка, – я беру назад резкие выражения по поводу твоего слуги Дживса. Голова у него варит хоть куда!

– Дживс?

– Да, он вел переговоры и показал себя с наилучшей стороны. Да и сам в накладе не остался, будь спокоен. Я его отблагодарила – и было за что. Если Том уже сейчас без единого звука выложил пару тысяч, трудно даже представить, что будет, когда он распробует кухню Анатоля в полной мере. Станет подписывать чеки во сне.

Я вскочил на ноги. Тетушка уговаривала меня задержаться и поглядеть на лечение дяди Тома, уверяя, что такое зрелище пропускать нельзя, но мне было не до того. Взбежав по холму, я оставил прощальную записку дядюшке Джорджу и первым же поездом вернулся в Лондон.

– Дживс, – сказал я, смыв с себя дорожную пыль, – поведайте мне все без утайки. Чистосердечно и откровенно, как леди Бэблокхайт.

– Сэр?

– Если вы о ней не слышали, не беда. Расскажите, как вы провернули этот трюк. Я знаю только, что Анатоль был влюблен в ту экономку – бог знает, почему – и не желал с ней разлучаться. И что же дальше?

– Признаюсь, сэр, некоторое время я пребывал в растерянности, но затем мне оказало существенную помощь одно счастливое открытие.

– Какое?

– Мне довелось беседовать с горничной миссис Траверс, сэр, и припомнив, что миссис Литтл требуется домашняя прислуга данной специальности, я сообщил об этом, а также о благоприятных материальных перспективах на новом месте. Горничная выразила согласие оставить работу у миссис Траверс, я посетил миссис Литтл и договорился.

– Да, но что за счастливое открытие?

– Выяснилось, сэр, что на предыдущем месте некоторое время назад эта девушка служила в одном доме с Анатолем, и он, как это зачастую практикуется у французов, завязал с ней роман. Как я понял, сэр, они даже были формально обручены. Но в одно прекрасное утро Анатоль исчез, не оставив адреса, и бедняжка оказалась брошенной. Нетрудно понять, что данное обстоятельство значительно упрощало дело. Девушка уже не питала чувств к Анатолю, однако перспектива оказаться под одной крышей с двумя соблазненными им…

– Святые угодники! Понимаю. Все равно что запустить хорька в кроличью нору.

– Практически тот же принцип, сэр. Анатоль исчез из дома Литтлов и появился у миссис Траверс уже через полчаса после уведомления об ожидаемом прибытии новой горничной. Легкомысленный человек, сэр. Эти французы…

– Дживс, – объявил я, – ваш гений не поддается описанию!

– Ваши слова – честь для меня, сэр.

– А что сказал мистер Литтл?

– Выразил удовлетворение, сэр.

– В материальном выражении?

– Да, сэр. Двадцать фунтов. В ту субботу ему повезло на скачках в Херст-Парке.

– Тетя упоминала, что она…

– Да, сэр. Она была очень щедра, сэр. Двадцать пять фунтов.

– Боже правый, Дживс! Да вы их просто печатаете.

– Мои сбережения в самом деле значительно увеличились, сэр. Миссис Литтл была так добра, что наградила меня десятью фунтами за хорошую горничную, а мистер Траверс…

– Дядя Томас?!

– Да, сэр. Он также проявил большое великодушие, совершенно независимо от миссис Траверс – еще двадцать пять фунтов. А мистер Джордж Траверс…

– Только не говори, что и дядя Джордж раскошелился! Он-то с чего вдруг?

– Точно так, сэр, я и сам не вполне понял. Прислал мне чек на десять фунтов. Вероятно, у него сложилось впечатление, что я причастен к вашему решению присоединиться к нему в Харрогите, сэр.

Я разинул рот.

– Ну, раз уж все словно сговорились, то и мне не стоит отставать. Вот вам еще пятерка.

– О, благодарю вас, сэр! Вы чрезвычайно…

– Конечно, по сравнению с теми огромными суммами это не деньги…

– Что вы, сэр.

– …и я не совсем понимаю, за что их даю…

– Я тоже, сэр.

– …но все-таки берите.

– Большое спасибо, сэр!

Я поднялся на ноги.

– Хоть время и позднее, но, пожалуй, переоденусь и схожу где-нибудь перекушу. После двух недель в Харрогите надо немного развеяться.

– Слушаю, сэр. Я распакую вашу одежду.

– Кстати, Дживс, те сорочки из мягкого шелка от «Пибоди и Симмса» уже доставили?

– Да, сэр. Я отправил их обратно.

– Отправили?!

– Так точно, сэр.

Я взглянул на него. Ну, вы понимаете… Что толку?

– Ладно. Тогда приготовьте обычную накрахмаленную.

– Очень хорошо, сэр, – поклонился Дживс.