Переливы колоколов ворвались в открытое окно вместе с ветром, отбросившим волосы с лица Епифании. Воздух казался таким же звонким и хрупким, как этот звук. С каждой секундой молчания Совета Тристан чувствовал, как план из безумного превращается в осуществимый. Тишина скрывала повороты внутренних колес, перемещения чаш весов, сложный анализ, происходящий в головах пастырей. Многие из них считали нападение на еретиков верным решением, но подчинялись мудрости и высокому положению Силье. Теперь же, когда его решения оспаривал кто-то другой, пастыри были не прочь посмотреть, во что выльется спор.

Дева-инквизитор улыбнулась королю – триумфально, как будто тот уже победил, и Терновник невольно ответил ей. Король внезапно понял, что Силье будет вынужден принять вызов, а он сам вполне может одержать верх – ожесточенные тренировки с Далом Рионом не прошли зря, а Силье постарел. Божий суд, когда правота соперников решается поединком, не был официально отменен, но к нему давно никто не прибегал, так как существовал суд инквизиторов. Зачем рисковать собой, когда есть люди, знающие правду?

– Вы всего лишь запутавшееся дитя, Тристан. Кроме того, вы многого не знаете о мире, в котором мы пребываем. – Силье не стал ждать решения Совета, доставая меч из ножен. – Ваши решения продиктованы не заботой о Лурде, а желанием разрешить собственные противоречия. Еще не поздно остановиться.

– Если я неправ, я паду в этом круге. – Тристан пожал плечами. – Все справедливо.

– Благословляю вас, братья мои. Да будет разрешен этот спор в соответствии с заветами Бога-отца, – прошелестел пастырь Вик.

Силье не слишком рассчитывал на поддержку пастырей, поэтому вероломство Вика, согласившегося на провокацию, его не взволновало. Лорд-инквизитор начал разминку. Он не любил тратить время зря.

Епифания двинулась прочь, освобождая круг. В каждом ее движении заключалась гармония, тщательно созданная с помощью воли, умения играть чужими ожиданиями и собственной красоты. Никто в зале не сочувствовал Терновнику, кроме нее, и это тронуло короля. Пусть сочувствие не было бескорыстным, все же оно оставалось настоящим. Его мир был бесцветен, полон вины и устрашающих приступов, а сейчас он впервые ощутил себя рыцарем, которого провожает на бой чистая дева. Акира, столь же чужой здесь, как и она, подал Епифании руку.

Противники встали друг против друга, обведенные мозаичным кругом. Терновник снял мантию, чтобы она не мешала, сделал несколько движений, заново привыкая к мечу. Лорд-инквизитор Силье также скинул верхнее облачение, оставшись в обычной одежде воина: высокий пост ничуть не повлиял на его готовность сразиться. Ему было около пятидесяти пяти, но он вел строгий образ жизни и ежедневно тренировался, как и полагалось инквизитору. Церковник такого ранга должен обладать и другими способностями, о которых рядовым людям знать необязательно. Король ощущал ледяную уверенность, струящуюся от плотной фигуры этого могущественного человека.

Силье не медлил, но и не торопился, сделав несколько тренировочных выпадов. Плотно сжатые губы, окруженные коротко подстриженной бородкой, слегка раскрывались от едва заметной улыбки удовольствия, когда он напрягал мышцы. То ли он не считал Тристана серьезным противником, то ли просто любил бой, где бы тот его ни настиг. Король бы поставил на второе – лорд-инквизитор лучше всех знал, как сражаться.

Наблюдая за тем, как Силье разогревает мышцы, Тристан вдруг понял всю двусмысленность ситуации: желая вершить волю Бога-отца и карать за проступки, он собирался повергнуть на землю элиту инквизиции. Человека, которому Господь не только дал возможность отделять ложь и заблуждение от истины, но и позволил руководить другими такими же людьми. Сомнение нахлынуло на короля, моментально уничтожая позаимствованный у Епифании раж, смывая опьянение, вызванное изумлением на лицах пастырей, и оставляя короля наедине с отцовским, непреклонным взглядом Силье.

Тот моментально почувствовал смену настроения короля:

– Тристан, вряд ли Господь желает, чтобы его слуги переубивали друг друга. Ваши сомнения понятны, но Бог-отец дал мне умение понимать намерения других людей и отделять вымысел, миф от истины. Не стоит ли и вам довериться мне? – Сдержанный, повелительный голос Силье чуть расцвечивался насмешкой.

Король моментально вспылил. Он уже устал ощущать себя вечным сыном, рабом не Бога, а Совета, и меньше всего желал кому-то доверяться. Тьма внутри казалась невозможно глубокой, ее могли рассеять только подвиги. «Господь воинств» висел в воздухе напоминанием о том, что стоит на карте.

– Приступим.

Сжатый рот Тристана застыл на лице неприятным мазком высокомерия. Он отсалютовал переговаривающимся пастырям, безликой шепчущейся массе, жаждущей зрелищ. Не все смирились с поединком, многие негодовали, считая поступок короля наглостью, но никто не мог пойти против воли Вика, а толстяку надоело делить власть с кем-то еще. «Странно, – подумалось Тристану, – они больше думают о своих званиях, чем о Боге-отце».

Первый удар Силье был сокрушителен. Он попытался выбить оружие из рук короля прежде, чем тот вошел в ритм боя. Тристан хорошо фехтовал, однако ему нужно было настроиться, а лорд-инквизитор набросился на врага, как демон, надеясь ошеломить, выкинуть за границы мозаичного круга и бескровно победить. Епифания вскрикнула где-то сзади. Прежде такая атака отрезвила бы Тристана, но сейчас попытки Силье выкинуть его из круга, словно мальчишку, вызвали прямо противоположный эффект. Уйдя в глухую оборону и отбивая свирепые выпады противника, король кипел. До края круга осталось не так много, Силье усиливал натиск, мышцы горели.

– Господь со мной! – прорычал лорд-инквизитор не изменившийся за долгие годы клич, с которым поражал врагов Лурда.

Зрение подводило Тристана, превращая гнев и боевую ярость Силье в видения. Король даже не пытался держать видения в узде, бросая все силы на схватку. Силье сиял, словно поражающий дракона святой, он был соткан из веры и могущества. Тристан смотрел на золотого человека, гоняющего его по кругу, и этот идол казался непобедимым.

– Не думал, что король так долго продержится, – заметил кто-то за спиной.

– Сдавайтесь, Тристан.

Лорд-инквизитор разговаривал с ним, словно с загнанным в угол еретиком, которому осталось лишь признаться в своих грехах. Тристан же искал брешь в его доспехах – как в защите, так и в ослепительном сиянии брони самодовольства. Но он не мог сосредоточиться, прочитать Силье, занятый лишь тем, чтобы не вылететь из круга.

– Вам стоило бы исповедаться, – не удержался от укола жилистый инквизитор, отступив на пару шагов.

Силье демонстрировал достоинство старшего, подавлял уверенностью в том, что ничего из ряда вон выходящего не происходит. Его, облеченного высшей властью, командующего войсками Лурда, вызвал на поединок светский правитель, оставленный церковью как символ, отсылка к давним временам. Но инквизитор не колебался, веря в собственную избранность всей душой. Мир не представлялся ему хаосом. Все несущественное отметалось как помеха, и Тристан был не угрозой, а лишь незначительной задержкой на пути к порядку. Много лет потребовалось лорду-инквизитору, чтобы так отполировать свою броню, но иногда судьба сталкивает даже лучших из людей с тем, чего они не ожидали и к чему не готовились.

Терновник пытался отдышаться, пользуясь предоставленной паузой.

– Исповедаться мне действительно не мешает, – рассмеялся он желчно и горько.

Каждый день король старался закрыться от проникающих отовсюду соблазнов и чувств, никому не выдавая того, что происходит с ним самим. Он обреченно расправил плечи и глубоко вздохнул, перестав сдерживать собственную боль. Угроза смерти добавила смелости. Тристану казалось, что теперь все узнают, какой он грешник, как он проклят и осквернен. Что стоит щитам упасть – и изъязвленное, грешное нутро откроется миру. Ему представлялось, что он светится, но если святых и Бога-отца изображали исторгающими белые лучи, то он стал черной звездой, которая затопила все вокруг сожалением и презрением к собственной судьбе.

Любовь Бога-отца нужно заслужить, так учили с детства, а он – сплошное разочарование. Ненависть к собственным грехам била вокруг Терновника нескончаемым фонтаном. Окруженный черной тучей, он стоял среди членов Совета, молчаливо признаваясь в совершенных преступлениях. На руках открылись раны. Силье на миг замешкался, наткнувшись на гордое, исступленное лицо короля, бросавшего в зрителей невидимую вину.

– Решили сдаться? – поднял бровь он, не понимая, что происходит, пока Тристан вглядывался в лица собравшихся, бросив бой.

Лица выражали только раздражение от того, что схватка остановилась. Епифания вцепилась в одежду Акиры, кое-кто недоумевал, некоторые жалели короля, другие молились.

– Вы ничего не видите? – изумленно спросил Тристан.

– Я вижу один из самых дрянных поединков в своей жизни, – сварливо сказал Бэкер. – Вы зря побеспокоили лорда-инквизитора, мой король.

Один из святых скорчился, оглушенный ощущениями, – он чувствовал, что́ произошло, но этот член Совета оказался единственным, кто по-настоящему заметил.

– Невероятно… – Король оглядывался вокруг. – Вы ничего не видите… Ничего… А-ха-ха…

– Совсем рехнулся, – прошептал кто-то. – Видно, Господь покарал за наглость.

Но Тристан овладел собой и змеиным броском выбил оружие у Силье, не ожидавшего такой смены настроений от вечно покорного короля. Оружие упало за круг, лишив инквизитора возможности ловко его подобрать. Меч противника оказался у горла Силье впервые за долгие годы.

– Кто бы мог подумать, что победа на божьем суде может достаться с помощью хитрости, – с глубоким презрением произнес старый воин.

– Вы снова сомневаетесь в промысле Бога-отца. Симпатии к еретикам не проходят даром.

Тристан надавил на меч, заставляя Силье сдать назад, к мозаичной черте, затем переступить ее. Жесткая шея лорда-инквизитора не желала поддаваться. Он сопротивлялся, сжимая кулаки, но текущая по одежде струйка крови только раззадоривала Терновника.

Совет абсолютно слеп. Они не могли видеть в душах, не умели читать чувства, как умел король, не распознали бы грех, если бы он совершался у них за спиной. Может, и убить его они пытались, чтобы обезопасить себя от разоблачения? Слова о добродетели, покаянии – сплошной маскарад. Столько лет Терновник боялся, что разогнется – и сожжет всех зрелищем собственных ран, преступлений, сомнений, а оказывается, никто из пастырей не способен это увидеть. Каждый из них совершал много худшее, но не казался измученным внутренними сомнениями. Король чувствовал себя обманутым.

– Сдавайтесь, лорд-инквизитор. Господь видит лучше смертных, и вы ему не по нраву.

Силье стиснул зубы, попытался кинуться в сторону и повалить Тристана на пол, но его снова встретил меч.

– Я неплохо фехтую, – сказал король. – Много тренировался… в свое время.

Волна страха и стыда снова окутала его, но среди окружающих не нашлось провидцев, умеющих прочитать такое признание и отправить его на плаху. Пастыри еще не осознали произошедшее, уставившись на побежденного Силье. Главнокомандующий флотом Армады проиграл божий суд.

– Прощайте… – прошептал король и взмахнул мечом.

– Нет.

Тристан в последний момент сдержал оружие, но клинок успел рассечь и одежду, и плоть Акиры, заслонившего собой лорда-инквизитора Лурда. Похоже, шрамов у посла прибавится. Синие глаза полукровки решительно смотрели на короля, запрещая ему продолжать. Снова эта непроницаемая пустота, которую Тристан не мог постичь. Тишина, воплощенная в человеке.

– Почему ты мешаешь, посол? Не прерывай божий суд! – вскричал король, взволнованный тем, что вместо Силье мог убить кого-то другого.

– Божий суд закончился. Теперь это ваше собственное правосудие.

– Что ты себе позволяешь, наглец?!

– Я приношу извинения. – Акира опустил взгляд, осторожно взял лезвие меча руками и отвел его в сторону. – Лорд-инквизитор мог ошибиться, но мало кто способен принести столько пользы Лурду. За одну ошибку не казнят.

– Да, проявим милосердие, – подхватил Вик, торопливо осенив крестом победителя и давая возможность Силье покинуть зал. – Бог-отец наградил вас победой и в чем-то нас вразумил. Это было… неожиданно. А теперь пора отдохнуть, помолиться и осмыслить то, что сегодня случилось.

Совет шумел. Кто-то требовал заключить короля под стражу вместе с лордом-инквизитором.

– Прошу вас, – с нажимом произнес посол.

Смелость Акиры заворожила Тристана. Сам он мог быть сколь угодно безрассуден, если его вынуждали обстоятельства, но смелость, которую он видел перед собой, была другого качества. Голос Акиры звучал так просто и убедительно, что ярость схлынула.

– Ты ведь видишь меня? – Король впился взглядом в раскосые глаза посла. – Видишь черную звезду?

– Я вижу благородного человека, которому служил мой отец, – холодно ответил Акира. – Победившего человека, которому нужен отдых.

Это не было ответом или было им – в зависимости от желания спрашивающего. Акира давал каждому то, что тот хотел услышать. Тристан нуждался в прощении и получал его, пусть и неокончательное, пусть лишь на час.

Инквизиторы окружили короля по приказу Вика и вывели прочь. Он не сопротивлялся, растеряв удовольствие от противостояния. Новость о том, что никто в Совете не способен видеть его суть, уничтожила молодого мужчину. Епитимьи оказались пустой тратой времени. Убийство Дала Риона стало выглядеть еще более жестоким и ненужным. Церковь заставила его убивать, но ничего взамен не предложила. Разве этого хотел Бог-отец? Все опротивело, но исправить ничего нельзя, пути назад не осталось.

– Вы невероятно храбры, посол. – Епифания склонила голову.

– Вы тоже, раз решили манипулировать королем. Или это называется глупостью?

Акира не отозвался на восхищение женщины, повернулся спиной и отправился в гостевую комнату, где никто не должен был его потревожить.

Судьба лорда-инквизитора не слишком заботила посла, но совершенный поступок позволял рассчитывать на благосклонность как смещенного Силье, так и короля, крайне нуждающегося в друзьях. Высший Совет тоже не был готов к казни Силье, и посол избавил их от замешательства и сожалений. Кроме того, лорд-инквизитор проводил самую разумную политику в Совете, руководствуясь больше логикой, чем верой, хотя умел ловко приправлять военные решения отсылками к священным текстам.

Послу нравились рациональность и расчет, поэтому заручиться поддержкой Силье могло быть выгодно. Фанатизм мешал пастырям оценивать бесполезность противостояния с шуай, окружающих Лурд, словно море, а лорд-инквизитор смотрел на происходящее более трезво. Акира шел и в уме расставлял фигуры на доске, ощущая, что никчемная прежде и малозаметная фигурка Терновника оказалась значительно более интересной, чем все полагали.

В буйстве короля было что-то трогательное, словно крушение мечты невинного человека. Будучи зацикленным на своих грехах, он обнаружил, что те невидимы, никому не интересны, ничтожно малы. Терновник настолько яростно пытался вырваться из клетки, незаметно для себя выстраивая еще более ужасную, что это вызывало у Акиры любопытство. Он не обладал способностью проникать в чужое сознание, но умом Бог-отец его не обделил, так что Акира отлично умел читать намеки. В чем бы ни старался признаться король-святой, Совет этого не увидел.

Одежда, испорченная мечом Терновника, отправилась на пол. Посол посмотрел в зеркало – от плеча вниз шел новый порез, но не это привлекло его внимание.

– Проклятье!

Акира не мог поверить глазам. В самом центре груди, покрытой вязью людской жестокости, светлело пятно нетронутой кожи. Из сплетения белых жгутов шрамов будто вырвали кусок, вернув его в первозданную невинность, в те времена, когда Акира еще не знал, что такое пытка. Мужчина недоверчиво прикоснулся к следу, но это действительно произошло. Словно ожог наоборот – чистая кожа разорвала ставший привычным узор. На небольшом участке чуть правее сердца не осталось ни одного шрама – как раз там, где несколько дней назад лежала ладонь Кари Годар.