Крозе, Вирджиния, 2019 год
Небо над холмистыми горами было лазурно-голубым, когда Бобби и Луиза съехали с трассы на грунтовку, ведущую к плодовому саду Камиллы. Луиза была здесь больше месяца назад, и сад, как и всегда в это время, преобразился. Голые коричневые ветки персиковых деревьев и яблонь теперь пышно зеленели. С одной стороны дороги были грядки с земляникой и голубикой, и несколько людей с корзинами в ногах собирали урожай. На другой стороне расположился небольшой рынок. Луиза мельком увидела за прилавком Кэролайн, подругу детства, которая выдала семье с двумя малышами корзину и показала в сторону персиковых деревьев.
– Деревья выглядят здоровыми, – пробормотала Бобби, чье напряжение нарастало по мере приближения к саду. Они въехали на гравиевую парковку рядом с торговыми рядами.
Луиза инстинктивно всегда давала матери возможность избежать общения с бабушкой. Сама она будто служила буфером между этими двумя женщинами, ведь каждый раз, когда они начинали взаимодействовать, мама, казалось, меркнет, как падающая звезда. Но в этот раз вариантов не оставалось: Луизе нужно было сесть с ними обеими, чтобы мама и бабушка объяснили, что значит быть целительницей и почему все они являются целительницами.
На складе за рынком Джим, управляющий садом, штабелировал ящики. Он работал здесь всегда, сколько Луиза помнила; казалось, он живет среди деревьев, ухаживая за ними, тщательно проверяя каждое на предмет возможных недугов. Молчаливый и грубоватый Джим на дух не переносил туристов, которые стекались сюда из Шарлоттсвилла или Ричмонда. Зато он любил сад не меньше Камиллы, бабушки Луизы. Джим появился здесь, когда ей было лет десять – двенадцать, и был предан ее семье не меньше, чем этим фруктовым деревьям. Жены и детей у него не было, и он практически жил в саду. После рабочей смены управляющий частенько заходил на ужин к Камилле. В детстве Луиза иногда думала, что Джим немножко влюблен в ее бабушку. Даже будучи ребенком, она ощущала особую нежность в отношениях этих двоих. Она надеялась, что они соединятся, как в кино, Джим переедет в дом, и бабушка больше не будет одинокой. Но этого так и не случилось.
– Там Джим? О, пойдем-ка поздороваемся. Сто лет его не видела. – Бобби отстегнулась.
– Это потому, что ты отказывалась приезжать сюда с тех пор, как я получила права, – пробормотала Луиза себе под нос.
– Я все слышала, дочка.
– Мам…
– Что?
– Мы приехали повидаться с бабушкой. Нельзя вечно тянуть время. Мы уже два раза останавливались.
– Ничего я не тяну, – возразила Бобби, осознавая, что лжет сама себе. – Просто поздороваться хочу, спросить, как дела у Джима. Помнишь, я рассказывала, как боялась его в детстве: мне казалось, я его дико вывожу из себя. Он со мной разговаривать-то начал, когда я уже в колледже училась. До меня тогда только дошло, что Джим просто не любит детей. А тем более подростков.
Бобби вышла из машины. Луиза неохотно последовала за ней. Рынок за последние несколько летних сезонов расширился. Раньше здесь просто ставили раскладной стол, куда нагружали корзины с фруктами. Сейчас рядом с ангаром разместился большой тент со множеством деревянных столов с объявлениями и ценами на самостоятельный сбор фруктов и сидр в бутылях. Луиза топталась у первого стола рядом с матерью, разглядывая коробки с пончиками и другой выпечкой, кувшины с персиковым сидром и банки с заготовками.
– Персиковый джем, свежие пончики с персиком, мед с голубикой, – бормотала Бобби, подняв солнцезащитные очки на макушку. – Не может быть, чтобы твоя бабушка все это делала.
– Мы закупаем у партнеров, – низким густым голосом сообщил кто-то за несколько метров от них. Это был Джим, он направлялся к ним. Когда Луиза приезжала сюда, Джим ограничивался коротким кивком или коротким приветствием сквозь зубы, но сейчас он с широкой улыбкой на лоснящемся бородатом лице подошел к ним.
– Привет, малышка, – обратился он к Бобби, сграбастав ее в объятия. – Черт возьми, сколько лет ты тут не появлялась?
– Рада тебя видеть, Джим, – пробормотала Бобби. – Да, что-то давненько я не приезжала.
Управляющий отпустил Бобби и посмотрел на синяк под правым глазом Луизы.
– Нормальный у тебя фонарь. Слышал, ты попала в аварию. Не очень пострадала?
– Пара синяков, а так все хорошо.
– Как твои дела? – повернулся он к Бобби.
Она вернула очки на нос.
– Немножко в раздрае, а в целом нормально.
– Усек. Можешь больше ничего не говорить. – Джим взял с прилавка одну из банок. – Очевидно, что есть рыночные возможности для местного персикового чатни. – Название соуса он произнес с мелодичным деревенским акцентом. – Здесь многое изменилось, Бобби. К нам интерны из университета приезжают. – Он закатил глаза. – Кажется, мы какой-то налоговый вычет за них получаем.
– Что, они такие ужасные?
– Тебе лучше знать. – Джим склонил голову набок. – Ты же была одной из этих еху[8].
– Ваху[9].
– Не все ли равно, – махнул рукой управляющий и перекатил жевательный табак на другую сторону рта. – Я в детстве другим был. – И он бросил взгляд на прилавок, где стояла Кэролайн.
Луиза помахала бабушке. Хотя последние годы они виделись лишь изредка, тем не менее всегда относились друг к другу тепло. Но сейчас Кэролайн сосредоточенно смотрела на кассу и в упор не замечала внучку, словно специально игнорируя ее.
– Она неплохая, вообще-то, – заметил Джим, засовывая руки в карманы. Повернулся к Бобби: – Ты просто Луизу привезла?
Бобби напряглась.
– Она в гости приехала, – ответила Луиза, поскольку мать, судя по всему, не собиралась отвечать. – И останется вместе со мной.
– Ого, что-то новенькое, – округлил глаза Джим.
– Точно, – поддержала Луиза, прежде чем мама успела возразить или опровергнуть ее слова. Авария, приведшая их обеих сюда, давала Луизе слабую надежду, что спустя столько лет мама и бабушка могут помириться. Ведь мама сейчас здесь, в том месте, которое служило ее домом, и не может просто взять и убежать отсюда.
Джим подался к Бобби:
– Хорошо, что ты приехала, малышка. Она скучает по тебе. И ты нужна ей, хоть она и упряма, как черт, чтобы это признать.
Бобби открыла рот, собираясь что-то спросить, но Джим похлопал ее по руке и ушел восвояси.
– Больше никаких отговорок, – повернулась Луиза к матери, мысленно благодаря Джима за напутствие. – Идем.
Короткая дорожка из гравия вела к квадратному белому зданию, уютно расположившемуся у подножия горы.
Старый дом нуждался в серьезном ремонте. Можно было составить бесконечный список необходимых работ: провести центральное отопление и вентиляцию, поставить новые окна, чтобы не было сквозняков, сделать новое крыльцо, потому что старое дышит на ладан: часть досок сгнила или отвалилась. Но всякий раз, когда Луиза пыталась мягко поговорить с бабушкой на эту тему, Камилла качала головой и уверяла, что ей нравится все так, как есть.
Дом стоял «как есть» вот уже почти сто лет, в первозданном виде, каким он был до появления Камиллы, и еще до Элен, прабабушки Луизы. В 1922 году эту землю купил ирландский тесть Элен.
– Неужто так трудно дорожку сделать? – проворчала Бобби, обходя или переступая лужи от вчерашнего дождя. – Она будто в конкурсе участвует на лучший развал недвижимости. Дом когда-нибудь просто рухнет, и твоя бабушка точно возьмет главный приз. И боже упаси нанять кого-то для ремонта! Представляешь, дядя Дэниэл видел, она тут как-то на лестницу забралась и сама водосток чистила, а ей ведь почти семьдесят! Упрямая как осел.
– Мам.
– Что?
– Пожалуйста, будь с ней помягче.
– Я всегда так делаю.
Луиза поморщилась.
– Я и правда стараюсь вести себя помягче.
– Старайся получше.
Хлопнула москитная дверь, и на крыльцо вышла Камилла. Вьющиеся седые волосы рассыпались по плечам. На бабушке были зеленые льняные брюки, свободная белая рубашка на пуговицах и теннисные туфли. Ее морщинистое лицо было испещрено веснушками от многолетней работы на солнце. Она выглядела весьма спортивно для семидесяти лет и бодро сбежала по лестнице.
Поздоровавшись, Камилла схватила внучку за плечи, всматриваясь в ее лицо.
– Какой фингал у тебя под глазом!
– Это от подушки безопасности.
– Если я тебя обниму, больно будет?
– Выживу, – улыбнулась Луиза.
Камилла нежно прижала девушку к себе. Потом повернулась к Бобби.
– Привет, мам, – сказала та.
– Привет, Барбара. Рада видеть тебя здесь.
Повисла тяжелая тишина, словно вобравшая в себя годы молчания.
– Пошли, пошли, – поспешно сказала Камилла. – Еще даже не обед, а уже пекло какое.
Бобби и Луиза поднялись за ней по деревянной лестнице, привычно пропуская вторую ступеньку, где отсутствовали доски примерно с тех пор, как Луиза пошла в среднюю школу. В других местах доски тоже разболтались или треснули.
На крыльце валялся весь ассортимент обуви Камиллы: заляпанные грязью ботинки, шлепанцы, садовые башмаки, а также зонтики и гора запечатанных пакетов.
– Мам, может, занести что-то в дом? – Бобби кивнула на пакеты. Прищурившись, она обвела взглядом кресла с облупившейся краской, забытые на столе кружки из-под кофе и стаканы с чаем.
– Нет-нет, не надо. – Камилла открыла москитную дверь. – Тем более пакеты в основном для Джима. Они почему-то теряются, когда он отправляет их на абонентский ящик. Проходите-ка в дом, я принесу попить.
Они прошли за Камиллой через гостиную с потертыми диванами и креслами. Работал оконный кондиционер в углу комнаты.
– Что… – Бобби резко остановилась, когда они вошли в старую столовую, которую Камилла превратила в художественную студию. Бобби потеряла дар речи, глядя на расставленные повсюду холсты, на кисти и банки с краской на раскладном столе, забрызганную красками тряпку на полу под большим мольбертом.
Камилла вынесла стол и кресла из этой комнаты несколько месяцев назад, и каждый раз, когда Луиза приезжала навестить бабушку, здесь появлялся десяток новых сохнувших рисунков.
– Я говорила тебе, – напомнила Луиза матери, которая рассматривала прислоненный к камину большой холст. На нем был изображен абстрактный горный пейзаж, буйство голубого, зеленого и розового.
Камилла проследила за взглядом дочери.
– О, просто подумала, что стоит заняться живописью. У меня теперь больше времени для… – Она запнулась, но тут же продолжила: – Я сейчас меньше работаю в саду из-за спины. И ты же знаешь, мне всегда нравилось рисовать. Просто раньше я хранила картины в сарае, когда вы…
На мгновение все трое застыли, будто переместившись в то время, когда они в этой комнате отмечали день рождения маленькой Луизы и здесь все было в шарах, блестках и гирляндах. А потом праздничный ужин, как бывало на Рождество, с песнями, ревущими из колонок, или День благодарения, когда Джим приносил большую жареную индюшку, только чтобы избавить прабабушку Луизы от хлопот и готовки.
– Ладно, – хрипло сказала Камилла и пошла дальше. – Простите за беспорядок. И вообще, это все такого любительского уровня.
Они проследовали до кухни в дальней части дома.
– Девочки, что будете? Чай со льдом, кофе, воду?
– Чай было бы чудесно, бабушка.
– Я бы выпила кофе, – ответила Бобби. Она подошла к окну, откуда виднелся небольшой гостевой домик у ручья. Там было две спальни, где они жили, пока не переехали в Ричмонд, когда Луизе исполнилось шесть.
– Может, посидим на заднем крыльце? – Камилла протянула Бобби кружку с кофе, а Луизе – стакан с холодным чаем.
Здесь было прохладно. Большая магнолия, росшая посреди двора, бросала густую тень на крыльцо. Луиза опустилась на плетеный диванчик, который слегка прогнулся под ней. Многие из детских воспоминаний были размытыми, но живыми, красочными. Она помнила, как устраивалась на этом диванчике, когда ее приводили из детского сада, если мама была на работе. Луиза играла в куклы или разукрашивала картинки, а прабабушка Элен сидела в кресле-качалке напротив и слушала кантри-музыку или перелистывала страницы красной старой записной книжки, разговаривая сама с собой по-французски, и ее речь казалась девочке песней. Только спустя много лет Луиза поняла, что в то время у прабабушки уже развилась деменция и по этой причине она не выходила никуда одна. А Джим, который иногда заглядывал к ним поговорить о делах сада, вообще-то присматривал за ней и Элен, когда Камиллы и Бобби не было дома.
– Спасибо за чай, – поблагодарила Луиза. Горло у нее сжалось при виде знакомых коричневых листочков, нарисованных по трафарету на стакане. За все эти годы здесь ничего не изменилось, ни капельки. Камилла жила одна в разваливающемся старом доме почти двенадцать лет. Ее брат Дэниэл работал стоматологом в Пенсильвании и финансово поддерживал фруктовый сад, но ежедневные дела, уход за Элен были полностью на плечах Камиллы. Луиза испытала прилив благодарности к Джиму, к тому, что он всегда был здесь.
Бабушка переводила взгляд с внучки на дочку и обратно, в воздухе висело ожидание, такое плотное, как будто между ними тремя сгустилось плотное облако.
– Барбара, – наконец не выдержала Камилла, – почему ты здесь?
– Из-за аварии, – ответила Бобби. – В машине был Питер, друг Луизы.
Камилла замерла, впав на мгновение в прострацию, но тут же поморгала и собралась с мыслями.
– Он был ранен, – утвердительно сказала она.
– Он вылетел из машины, – пояснила Луиза, – и… умер.
На лице бабушки пронеслась тысяча эмоций, прежде чем до нее дошел смысл услышанного.
– И затем…
– Он вернулся, – кивнула девушка, и мысли снова спутались; осознание того, что она сделала, затмил туман уверенности в том, что подобное невозможно. – Я как-то вернула его обратно.
Камилла откинулась в кресле и сложила руки на коленях.
– Я сказала ей, что ты сможешь все объяснить, – подключилась Бобби. – Ведь это твое естество и суть, в конце концов, не так ли?
Луиза не отрываясь смотрела на бабушку.
– Не ожидала такого, – призналась Камилла. – Могла бы подготовить меня по телефону.
– Не тебе решать, как и когда это произойдет, – покачала головой Бобби.
– Барбара, я не… – Бабушка заметно побледнела. – Я просто пытаюсь переварить это все. Вы свалились как снег на голову, безо всякого предупреждения, без… – Она умолкла.
– Тяжело, верно? – тихо заметила Бобби. – Когда вот так, без предупреждения.
– Прекратите, пожалуйста, – вмешалась Луиза. Как же они ее сейчас раздражали! Не могут, что ли, хоть раз оставить свои разборки ради нее? – Бабушка, мама сказала, что я целительница. Что мы все такие. Объясни, пожалуйста. Объясни, что это значит.
– Уверена, что ты вернула его? – Камилла обхватила стакан с чаем обеими ладонями и испытующе посмотрела на внучку.
Воспоминания вспышками пронеслись в ее сознании: Питер на земле, вывернутая шея, кровь, стекающая из уголка рта. Луиза медленно кивнула.
– Я не… – Камилла перевела умоляющий взгляд на дочь. – Простите, я не очень хорошо себя чувствую.
– Мам, давай без этого. Ты не можешь просто взять и сбежать. Только не в этот раз. Не сейчас.
Взгляд бабушки затуманился, руки задрожали. Она поставила чай на стол.
– Полагаю, ты поняла, что произошло. Поняла с той самой минуты, когда это случилось.
– Я спасла ему жизнь, – кивнула Луиза.
– Ты исцелила его.
Слова бабушки, словно дым, проникали через поры, заполняли легкие, даже дышать стало трудно.
– Как? – выдохнула Луиза.
– Прикосновением. – Камилла подняла ладони и развернула к внучке. – Ты положила на него руки. Вот где все и начинается, откуда идет. Это дар, который ты получила с рождения.
Луиза посмотрела на свои руки. Они выглядели совершенно обычными, ничего примечательного.
– По-другому не объяснишь. – Камилла наклонилась вперед. – Я могу часами говорить, но смысла не будет никакого. А вот если останешься на ночь, обещаю показать. У меня назначен визит кое к кому. Ты можешь пойти со мной. Барбара, как думаешь, можно?
Бобби кусала губу. Луиза видела, как нелегко матери дается решение. Бобби уже много лет не работала медсестрой, но, как только речь заходила о тех временах, она тут же закрывалась. Луиза научилась избегать таких тем и делала вид, будто эта часть жизни матери никогда не существовала. Перестала таскать с собой старый мамин стетоскоп. И хотя раньше она обожала часами лечить и перевязывать кукол и мягкие игрушки, позже, когда мама уволилась, Луиза больше не играла в больницу в саду. Или играла у Питера, где мама ее не видела. Но ведь Бобби сама привезла дочь в Крозе, и сейчас, получается, нельзя сказать «нет», даже если придется позволить дочери войти в тот мир, из которого мать давным-давно сбежала.
– Пожалуйста, Барбара, – попросила Камилла, – пусть девочка останется. На одну ночь.
Вокруг сугробами лежали годы порознь: праздники и дни рождения, проведенные не вместе, неловкое общение на школьных концертах и фортепианных выступлениях Луизы.
– Ведь вы за этим приехали, – настаивала бабушка. – Позволь мне помочь. Показать ей.
Луиза повернулась к матери. Ее история не должна была помешать дочери узнать правду. Спокойствие и комфорт матери не могли всегда быть определяющими факторами для принятия решений.
– Пожалуйста, мам, – сказала Луиза, – ради меня. Я ведь никогда ни о чем не просила. А сейчас прошу.
Черты лица Бобби смягчились.
– Ладно. Мы останемся. На одну ночь. – Она повернулась к Камилле: – Обещаешь, что сможешь показать ей, объяснить все?
– Обещаю, – кивнула та.