Ричмонд, Вирджиния, 2019 год
На улицах было темно и пустынно, когда мать Луизы, Бобби, везла дочь на машине из больницы домой. Врачи проводили обследования и анализы почти до полуночи и только тогда отпустили пациентку. Луиза в прострации смотрела в окно, где проплывали витрины магазинов, патио ресторанов с аккуратно составленными друг на друга стульями и ряды коттеджей 1920-х годов.
В голове снова и снова проигрывалась поездка в скорой, часы ожидания в приемном покое, искаженное ужасом лицо матери. И те несколько минут перед аварией, когда они с Питером поругались. Они редко ссорились, но в то утро он держался отстраненно, когда приехал отвозить ее в бассейн. В руках у него был пакет с фастфудом, на бумаге проступили жирные пятна.
Луиза подумала, что он так ведет себя из-за того, что случилось на вечеринке у Кайла, хоть Питер и уверял, что ничего не помнит. Когда они выехали из своего района, он посмотрел на нее и неожиданно спросил:
– Ты правда хочешь уехать в Нью-Йорк?
Луиза сперва не знала, как ответить, хоть и выдохнула с облегчением, что не придется обсуждать признание Питера. Но она не очень поняла вопрос. Нью-Йоркский университет несколько лет был ее главным планом. Мечта родилась в маленьком номере отеля, когда Луизе исполнилось шестнадцать. После экскурсии по университету мама громко восхищалась библиотеками, общежитием и учебным корпусом. Вечером они сидели на кровати в номере отеля и просматривали на мамином телефоне учебные курсы.
– Смотри, сколько тут направлений по экономике: экономика в СМИ, экономика инноваций, микрофинансирование и учет, – перечисляла мама, поддразнивая. – Твой математический зануда-мозг будет на седьмом небе от счастья!
Ее глаза так сияли, что Луиза и сама загорелась.
– Ну да, о чем речь, ты же знаешь, – ответила она Питеру. – В пятницу уезжаю.
– И что потом? Диплом по экономике? Отправишься покорять мир финансов?
Едкость в его голосе поразила ее. Они с Питером не обсуждали ее планы с тех пор, как Луиза сообщила ему о своем решении по поводу Нью-Йоркского университета. Питер избегал разговоров о будущем, но Луиза старалась не принимать это на свой счет. Он ведь не смог никуда поступить, даже в техническое училище. И хотя Питер отшучивался, она знала, что он глубоко переживает.
– Что за внезапные подозрения насчет Нью-Йоркского университета? Прекрасное место.
Питер нервно кусал ногти на левой руке.
– Прекрасное место. Для некоторых.
У Луизы голова раскалывалась с похмелья. Она не хотела ругаться. Она хотела хорошо провести последние дни в Ричмонде вместе с лучшим другом.
– Что ты хочешь сказать, Питер?
Он продолжал кусать ногти, хотя, кажется, уже сгрыз их до мяса.
– Это не… Кажется, будто это не ты.
Он поправил зеркало, въезжая в поток машин, направляющихся по мосту над бурлящей рекой Джеймс, поднявшейся от дождей прошлого месяца. Луиза потерла висок. Она понятия не имела, о чем речь. А кто она, по его мнению, на самом деле? Все, что происходило последние два года, каждый урок, каждое дополнительное занятие приближали ее к поступлению в университет.
– Нам не шесть лет, и мы не играем в переодевания в подвале вашего дома. Я вот помню, ты астронавтом стать хотел. И что с того?
Губы у Питера дрогнули, но он не улыбнулся.
– Я понял твою точку зрения, но… – Не отрывая глаз от дороги, он вздохнул, словно собираясь с духом. – Просто скажи, что едешь туда ради себя, а не ради своей мамы. Один раз честно скажи, и я больше никогда не подниму эту тему.
– Зачем ты так? – удивилась Луиза. Да, ее маме нравился Нью-Йоркский университет, но ведь Луиза сама его выбрала. Она, а не мама решила туда поступать. Или Питер считает ее марионеткой? – Конечно, я еду по собственному желанию, а не для мамы.
– У нее все будет хорошо, Луиза, – мягко сказал Питер, – у нее давно уже все в порядке. Нет необходимости принимать решения только для того, чтобы порадовать маму.
У Луизы скрутило живот. Питер лучше других знал, как тревога за маму влияла на ее жизнь, как тяготили ее бесконечная печаль и приступы депрессии матери даже спустя годы после того, как они переехали из дома с садом в Ричмонд. Мамина тоска была подобна реке, которая полноводно текла через все детство Луизы, создавая долины и ущелья в ее душе. А Питер считает, что она может просто притвориться, будто ничего не было? Будто горький опыт не отзывается так живо в каждой клетке ее тела?
– Лучше быть таким, как ты, да? Сказать, что хочешь годик подумать, хотя на самом деле просто не смог никуда поступить. Радоваться, что родители подарили машину. У меня так не выйдет, Питер. В нашей семье тех, кто облажался, по головке не гладят… – Луиза осеклась, ее тут же охватило раскаяние. – Я не имела в виду, что…
Питер, стиснув зубы, молчал, не поворачиваясь в ее сторону.
– На самом деле я думаю, что даже здорово немного подумать, – пробормотала Луиза, – отправиться путешествовать. Можно поехать куда угодно. И… и делать все, что захочется!
Она с тревогой наблюдала, силясь понять, услышал ли он ее.
– Я не облажался, – тихо сказал Питер.
А потом яркая вспышка, визг шин, и все исчезло до следующего воспоминания: Питер лежит, распластавшись, на земле.
Стоило Луизе закрыть глаза, как она невольно представляла его переломанное безжизненное тело. А через какие-то миллисекунды и в то же время целую вечность он оживал и с широко раскрытыми глазами бодро разговаривал с медиками.
Мать припарковала машину напротив дома и молчала несколько секунд. Она была тихой и напряженной еще с больницы, и Луиза никак не могла понять почему. Все анализы были в норме, а потом они поговорили с Мэрион, мамой Питера, и у него тоже все анализы были в норме, никаких повреждений и переломов, разве что несколько синяков и царапин.
Луиза повернула голову и посмотрела на белый дом Питера в стиле кейп-код[3], стоящий напротив, через улицу. Потрогала синяк на плече.
– Пойдем-ка в дом, – вздохнула мама. – Ты, наверное, умираешь от голода. Я что-нибудь приготовлю, если хочешь.
– Мам, – дрогнувшим голосом произнесла Луиза. Она чувствовала, как слова, которые клокотали внутри целый день, поднимаются к горлу. Она хотела прокричать их всем, кого видела в больнице, всем врачам и медсестрам, которые качали головой и говорили, как им обоим повезло, что они выжили и отделались легкими ссадинами. Она хотела заорать то же самое Питеру, когда наконец увидела его. Его держали в отделении неотложной помощи дольше, чем ее. Мама провела Луизу в палату, где он спал, и она едва сдержалась, чтобы не закричать, разбудить его, рассказать, что она знала и видела на самом деле. – Мам, Питер был мертв, – сказала она.
Повисла плотная тишина, и Луиза даже подумала, что мать ее не расслышала.
– Ты пережила такую психологическую травму, – наконец отозвалась Бобби. – Совершенно нормально, что ты… растеряна. Нужно поспать. Утром будешь чувствовать себя гораздо лучше.
Луиза отстегнула ремень, вздрогнув от звонкого щелчка. Открыла дверцу и пошла за матерью по кирпичной дорожке к дому.
– Ты не слышишь? Он был мертвый! Он вылетел через лобовое стекло и сломал шею. Я знаю. Я видела.
Бобби остановилась и повернулась к дочери. Даже в темноте Луиза видела, как побледнело лицо матери, как дрожат у нее руки.
– Главное, что он жив. Ты сделала непрямой массаж сердца, спасла ему жизнь, и он полностью поправится.
– Я же говорю тебе, у него шея была сломана. Вывернута под неестественным углом.
Бобби покачала головой, словно пытаясь отогнать от себя слова дочери.
– У тебя был шок, и глаза сыграли с тобой злую шутку. На самом деле ты не видела того, о чем говоришь.
– Не было у меня никакого шока, – захлебываясь злостью, с трудом выговорила Луиза. – Все случилось по-настоящему. Я видела Питера сразу после аварии. Он вылетел через лобовое, мам. У него не просто сердце остановилось, у него… он… Реанимация никак не могла его спасти.
Мать растерла остатки макияжа по лицу. Ей недавно исполнилось сорок, но морщин было совсем немного, и выглядела она моложе большинства родителей Луизиных одноклассников.
– Луиза, милая, уже поздно. И ты измучена. Может, ты ударилась головой сильнее, чем помнишь. И у тебя случилась… галлюцинация, все перепуталось, или ты в беспамятстве была. Давай зайдем в дом.
Бобби быстро, не оглядываясь, направилась к крыльцу. Когда Луиза зашла внутрь, мама уже была на кухне и доставала хлеб из шкафа. Она работала риелтором и обычно даже по вечерам была занята, показывала дома или назначала встречи, так что ей было совсем не до кулинарии. Зато она преуспела в искусстве приготовления бутербродов, что называла своим единственным талантом в домоводстве.
– Я не хочу есть, – с порога предупредила Луиза.
Бобби занесла нож над буханкой и остановилась.
– Мам…
– Не надо, – помотала головой мать. Возможно, она хотела произнести это про себя, но слова сорвались с губ.
Бобби положила нож, закрыла глаза и схватилась пальцами за край стола. Тихо гудел холодильник, стрекотали цикады и кузнечики во дворе, где-то вдалеке проносились машины.
– Ты права, – наконец сказала Бобби. Она открыла глаза, и они вспыхнули в свете кухонных лампочек. – Все случилось по-настоящему. Я тебе верю. – Она усадила дочь за стол и села сама.
Злость испарилась, Луиза была опустошена. Она никогда себя так раньше не чувствовала.
– Думаю, я его вернула. Он умер, а я вернула его.
– Да, – кивнула Бобби, – верю, что так и было.
Такой реакции Луиза не ожидала. В голосе матери не было удивления или шока, лишь горькое понимание и принятие.
– Я должна была рассказать тебе. Еще несколько лет назад должна была. – Бобби сплела пальцы в замок перед собой. – Не знала, что ты будешь как я. И как она. Пыталась убедить себя в том, что ты не такая.
– Какая «такая»?
Бобби глубоко вздохнула, будто слова давались ей с трудом.
– Целительница.
Прежде чем Луиза что-то ответила, мать положила ладонь ей на плечо. Сначала мягко и неуверенно, но Бобби тут же усилила давление, и под кожей у Луизы разлилось тепло, защекотало, пошла волна, и боль исчезла. Она уставилась на мать, а в памяти всплывали воспоминания из детства, когда они жили в Крозе. Саднящие колени или ожоги, которые переставали болеть от поцелуя бабушки. Красное горло или боль в животе, уходящая, как отлив, когда прабабушка брала ее к себе на колени.
– Я не понимаю, – пробормотала Луиза.
– Конечно, милая, – грустно ответила мать, убирая руку с плеча дочери. – Мне кажется, я и сама толком не понимаю. И не знаю, как объяснить тебе. Но есть тот, кто знает.
Луиза проснулась от стука в окно спальни. Она перевернулась на другой бок, блаженно улыбаясь: кошмар приснился, ну конечно же. Авария, больница, разговор с мамой. Но тут же она окончательно проснулась и села на кровати, ощутив боль на уровне глаз там, где по лицу ударила подушка безопасности. Снова настойчиво постучали. Луиза опустила ноги на пол и пошла к окну. По пути взглянула на телефон: почти четыре утра, и только один человек мог быть здесь в такую рань.
Она открыла окно и уставилась на медицинский браслет на кисти Питера. Она не могла взглянуть ему в лицо, перед глазами была картинка: Питер лежит, распластавшись, на земле.
– Ты как? – спросил он.
Она хотела кивнуть, но не могла оторвать глаз от браслета.
– Луиза! – требовательно позвал он.
Она наконец заставила себя поднять глаза. В лице Питера не было ничего необычного, ничего из ряда вон выходящего. Никаких признаков того, что они не доехали до бассейна, как планировали.
– Как ты? – повторил он.
– Хорошо. – Она прислонилась к раме.
По темной улице проехал мусоровоз.
– А по лицу не скажешь, что у тебя все хорошо.
Луиза не знала, что ответить. Казалось абсурдным вообще разговаривать с ним, делать вид, будто несколько часов назад у него не останавливалось сердце, а электрический разряд с ее ладоней не прошиб ему грудь, когда она делала непрямой массаж сердца.
– Я просто устала. – Она замерла, ожидая следующего вопроса. – И вообще, это мне полагается спрашивать, как ты себя чувствуешь.
Питер прислонился к раме с внешней стороны.
– Все прекрасно. Не знаю, как это получилось. И никто не знает. Врачи упорно пытались понять, что со мной не так. Кажется, нет ни одного обследования, которое мне не провели. – Питер пристально посмотрел на нее. – Они сказали, это только благодаря тебе. Ты проводила реанимацию. И спасла мне жизнь.
Луиза прижалась лбом к холодной раме.
– Ну не знаю.
– Да вот же я, здесь.
Впервые после аварии Луиза обнаружила, что может спокойно рассуждать, и к ней пришло ощущение, что все будет в порядке. Питер здесь. Он жив, стоит у нее под окном, как в детстве, когда они убегали вместе в домик на дереве возле его дома. Все точь-в точь как раньше, когда они сидели в темноте с фонариком и пугали друг друга страшными историями. Разве важно, почему Питер остался жив? Разве недостаточно того, что он просто есть?
Луиза хотела рассказать ему все. Только с ним она могла быть по-настоящему честной. Казалось, у нее над головой сгущаются тучи, а Питер запросто увел бы ее в свой шумный дом, где царили вечный беспорядок и хаос и где ей всегда были рады. Но слова застряли в горле. Она не до конца поняла объяснения матери на кухне, не осознавала последствий. Поэтому сказала ту единственную правду, которую могла сказать:
– Я думала, ты умер. Но не могла тебя отпустить.
Не говоря ни слова, Питер потянулся через подоконник и обнял ее. Так крепко, что стало больно, но Луизе было все равно. Она уткнулась ему в плечо и глубоко вдыхала аромат стирального порошка, смешанный с запахом больницы: спирта, хлорки, пластика.
– Спасибо, – пробормотал Питер ей в волосы. – Так глупо звучит. Этого недостаточно. И никогда не будет достаточно. Но я все равно должен бесконечно благодарить тебя.
Он крепко прижимал Луизу к себе, и она отчаянно хотела, чтобы время повернулось вспять, чтобы они снова оказались на вечеринке в тот момент, когда он признался ей в любви. Если бы она могла изменить ту единственную минуту, абсолютно все пошло бы по-другому.
Питер внезапно отпустил ее. Луиза почувствовала его смущение, словно он тоже вспомнил вечеринку и слова, которые он сказал, а она нет.
– Голова немного в тумане. – Он отвел глаза. – Но в машине, перед аварией… точно не помню, что произошло, но, кажется, я вел себя как козел.
Глупо было сейчас снова говорить об университете. Питер жив. Остальное не имело значения.
– Нет, это я должна извиниться. Не стоило говорить такое… Я вовсе не считаю тебя неудачником, Питер. Ты один из самых умных людей, кого я знаю. Мне просто хотелось, чтобы ты заткнулся и…
– Да хрен с ним, – перебил он. – Заключим перемирие?
Луиза прекрасно понимала, как ему неловко оттого, что она пытается сгладить сказанное в машине. Ничто так не опускало самооценку Питера, как трудности с учебой. Особенно когда он сравнивал себя с Луизой и старшими братьями: один учился на юридическом факультете, другой на подготовительных курсах.
– Я тоже себя вел не лучшим образом, – продолжил Питер, – и знаю, что ты сама прекрасно можешь решить, чего ты хочешь. Тебе не нужны мои советы. Я идиот. И не стоило приплетать твою маму… Это было…
– Все нормально, – в свою очередь перебила она. Не нужны ей его объяснения или попытки извиниться. Луиза хотела бы притвориться, что того разговора вообще не было, закопать те слова в темном тайном месте, о котором она потом никогда не вспомнит. – Давай не будем говорить об этом.
– Ладно, тогда что я тебе должен? – внезапно спросил Питер. – Ну, в смысле, чизбургер, например. Или подарочную карту. Может, двадцати пяти долларов достаточно за спасение моей жизни?
– Мне кажется, я заслуживаю минимум пятидесяти.
Питер кивнул, подергал больничный браслет.
– Я ужасно устал. Надо пойти поспать. Мать убьет меня, если узнает, что я сбежал из-под домашнего ареста. Но мне хотелось убедиться, что у тебя все в порядке.
– Все хорошо, правда. Просто очень длинная ночь. – Она подняла глаза к темно-синему небу, которое начало светлеть на горизонте. – Уже почти утро.
Она не знала, что еще ему сказать, о чем соврать, притворяясь, что пейзаж их отношений не изменился.
– Что ж, я тогда посплю примерно до обеда, а потом позвоню тебе. Может, еще раз попробуем поехать в бассейн? – предложил он и поморщился. – Только вот машина раздолбана, так что…
Луиза чуть не закивала в знак согласия, но тут же вспомнила разговор с мамой. Целительница. И бабушка тоже. И она, Луиза, судя по всему. А бабушка сможет объяснить, что к чему, лучше всех.
– Вообще-то мне нужно уехать. В Крозе, с мамой.
– Зачем? – удивился Питер.
– Бабушку навестить.
– Вместе с мамой?
– Да.
– У тебя точно нет сотрясения мозга?
– Да ладно, – Луиза закатила глаза, – нет у меня никакого сотрясения. И это мамина идея.
Она замолчала, боясь, что снова придется соврать. Питер прекрасно знал, что ее мама и бабушка почти не общаются.
– Мама хочет повидаться. – Луиза прикусила губу в надежде, что Питер поверит. – Думаю, авария встряхнула ее. И я тоже согласилась поехать к бабушке.
– Ладно, хоть это странно и непривычно. А как же наши планы на неделю? Вечерний сеанс в «Берде»[4]. Ночное плавание в бассейне. Это же наша последняя неделя вместе. То есть…
Луиза удивилась настойчивости, с которой он говорил. Раньше ей казалось, что Питер не нуждается в ней так, как она нуждалась в нем. У него была куча друзей, он легко мог пойти в кафе или кино с кем угодно.
– Я вернусь завтра вечером, обещаю. Мне только нужно разобраться в кое-каких семейных делах.
Она понимала, что говорит расплывчато, но не знала, что еще сказать, как объяснить Питеру, что ей нужно выяснить у бабушки, каким образом он остался жив.
Питера ответ явно не удовлетворил, но все же он кивнул.
– Позвони мне, когда вернешься.
– Конечно.
Когда он ушел, Луиза легла в кровать и рассеянно потерла плечо. Оно не болело, скорее ощущения напоминали далекое эхо, последние раскаты уходящей грозы. Луиза смотрела в потолок, где светились наклейки, которые она прицепила несколько лет назад. Ее маленькое личное небо, полное звезд.