Якутский острог гулял с обеда, где-то пели, где-то громко и нетрезво орали, а где-то уже и лавки затрещали. Нежданный праздник был законным – большой отряд казаков вернулся из дальнего похода. Бессемейные служивые собрались в торговой бане, туда же подтянулись все ярыжки[1] Якутского, пир стоял шумный и надолго. Казацкие десятники Данила Колмогор и Иван Лыков, отмывшись от зимней костровой копоти и конского пота, тоже выпили по чарке и теперь в непривычно нарядных кафтанах и сияющих дегтем сапогах шли на двор к воеводе.

Просторная горница жарко натоплена, свечи потрескивают в подсвечниках, на столе праздничная серебряная посуда. Воевода и сам нарядился по случаю: из-под зеленого кафтана, расшитого золотым шелком, выглядывали полосатые зелено-синие штаны, на ногах желтые сапоги мягкой кожи. Данила с Иваном перекрестились на иконы, поклонились хозяину.

– Раздевайтесь! Выпьем за такое дело!

Государев стольник воевода Петр Урасов, человек властный и умный, когда пребывал в духе, мог и по-товарищески держаться. Улыбался Даниле. Его отряд, полгода назад посланный за непростым делом, вернулся, не потеряв ни одного служилого, и с ясаком[2], добранным у непокорных якутов.

Данила распустил тесемки холщового мешочка, достал вязку из пяти соболей. Встряхнул, расправляя темный мех:

– Поминки[3] с нас, Петр Петрович… Благодарим Бога и государя, что послал на добрую службу.

Воевода принял, не без жадности оценивая драгоценные, темным шелком переливающиеся, невесомые шкурки, поднес к подсвечнику:

– Добрые!

– Одинцы! – с уважением к соболям подтвердил Иван.

– Вижу, чай! – Урасов качнул высоким воротом кафтана, усыпанного жемчугом. – Закусим чем бог послал! Прокоп! – крикнул в соседнюю комнату.

Сели. Во главе стола – среднего роста, с небольшим животом, обтянутым тонким иноземным сукном, крепкий воевода. Взгляд привычно властный и подчеркнуто спокойный. Напротив десятники – Иван Лыков с сухим морщинистым лицом, острым, много раз перебитым носом и небольшой кучерявой бородой и Данила Колмогор. Этот был самым молодым за столом. Светло-русые, чуть вьющиеся волосы, умные серые глаза; только рваный, плохо заросший шрам на щеке чуть портил лицо.

Явился Прокоп, здоровенный молчаливый детина, исполнявший у воеводы разные доверенные должности – сейчас он был дворецким, – внес кубки и наливки. Серебряный штоф с тонко отлитыми зверями и птицами поставил перед воеводой, другие, серебряные же, но поменьше и попроще, – перед гостями. Две красивые девки из иноземок разложили и расставили свежий ржаной хлеб, калачи пшеничной муки, ложки, перец, горчицу, соль. Внесли котел с ухой из стерляди, тайменя и нельмы, Прокоп сам разливал по мискам.

– Ну что, пятидесятник казачий! – Воевода поднял кубок белого пенящегося меда и хитро уставился на Данилу. – Указ привезли из Москвы – жалует тебя государь Михаил Федорович за заслуги новым чином и годовым жалованьем в пять с половиной рублей, пять с осьминой четей[4] хлеба, четыре чети овса и два пуда соли… – Урасов говорил не торопясь, со значением, подчеркивая размеры нового довольствия Данилы Колмогора. – И еще сукна доброго… Рад небось?

Данила благодарно кивнул, но взгляд оставался спокойным.

– Знал бы государь об этом твоем походе – и сотником бы пожаловал! Есть за что! Так, что ли, Ваня, чего головой трясешь?

– Согласен, Петр Петрович, по заслугам Даниле… – Морщинистое лицо Ивана Лыкова разгладилось улыбкой.

– Отвык от хмельного! – Урасов довольно оперся на высокую спинку. – Пей за товарища! Завтра отоспитесь!

Выпили, стали хлебать жирную уху.

– Рухлядь предъя́вите, садись с дьячком доездную память составь, все опиши – кто ранен был, кто в драке отличился. В Сибирском приказе любят, когда складно изложено… Прокоп, чего там у тебя?

Прокоп внес рыбный пирог – горячий запах печи и румяной ржаной корки поплыл по комнате. Пирог блестел, обильно политый ореховым маслом.

– Рассказывайте, чего молчите! Опять отличился перед товарищами! – Воевода, обжигаясь, отломил угол пирога. – Я этого Ермилу-басурманина поил-кормил в Якутском, а он, паскудник безмозглый, в бега!

– Так умер сын его, что ты в аманатах[5] держал…

– А Ермил как об этом узнал? – перебил Урасов, вцепившись взглядом в Колмогора.

– Дурные вести по лесам быстро бегут, – ответил Данила, отставляя пустую миску.

– Ты что же не расспросил?

Данила молчал, вспоминая непростые долгие переговоры со смертельно обиженным якутским князцом.

Отряд казаков Данилы Колмогора ушел из Якутского острога через две недели после Нового года[6], в середине сентября. Их было семнадцать человек, каждый с двумя конями, с собой вели ездовых собак. Им предстояло спуститься сто пятьдесят верст вниз по Лене, потом подниматься по Алдану. Сколько – никто не знал, Алдан – большая река, до истока еще никто не ходил. Куда-то вверх по нему откочевали якутские князцы Чугуй и Ермил со всеми своими улусными людьми и скотом. Непослушны сделались, отказались платить ясак и ушли.

К концу октября казаки добрались до большого притока Алдана, реки Маи, где и нашли следы беглецов.

Оставив под присмотром трех казаков лошадей и часть припасов, на собачьих нартах и лыжах двинулись вверх по замерзшей уже Мае. Шли небыстро, по боковым притокам искали следы людей или скота, сами кормились. Места богатые, на ночь ставили под лед сети-пущальницы и всегда были с доброй рыбой. И себе, и собакам хватало. На третью неделю пути на переходе в узком месте попали в засаду к изменившим якутам. Их было почти две сотни. Казаки наспех окружили себя нартами и лыжами, нацепили пансыри[7] и, гремя выстрелами из пищалей, отбивали приступы до самого вечера. Когда начало темнеть, напор якутов ослабел, Данила сделал вылазку всеми людьми, и нападавшие побежали, унося раненых – их, видно, было немало. Четверых убитых нашли, прикопанных в снегу. В отряде Колмогора тоже были раненные стрелами, в основном в руки и ноги, в свальной драке кого-то достал и якутский нож, и пальма[8], но все обошлось, слава богу. Взяли нескольких пленных, от которых узнали, где искать беглецов.

К концу ноября с помощью вожей[9] на реке Юдоме нашли князца Чугуя. Напали на укрепленное стойбище и после недолгого боя – сам Чугуй был ранен в шею – стали договариваться. Князец вынужден был подтвердить прежде данную шерть[10] на холопство московскому царю и послал своих людей к князцу Ермилу, но тот бесстрашно со всеми сродниками уходил вверх по Юдоме.

Беглецов было много, шли они со скотом, и настичь их было несложно, но Данила, избегая войны, терпеливо действовал через переговорщиков. В конце концов удалось без драки навязать высокую волю Белого царя. Собрали ясак за нынешний и за прошлый годы, замиряясь, отдарили подарками и отправились в обратный путь. Весь поход занял почти полгода.

Урасов, хищно прищурившись, вслушивался в каждое слово Данилы Колмогора. Когда тот закончил, долго еще сидел, хмуро о чем-то раздумывая.

Воеводство было молодое, места нетронутые, соболей отсюда отправлялось в разы больше, чем из других подчиненных и уже хорошо опустошенных земель, и это давало якутскому воеводе особенные права. Всем окрестным иноземцам крепко было памятно, как после большого и долгого восстания якутских родов перевешал он без царева указа десятки их сродников – лучших людей и князцов. Носы и уши резал, глаза выкалывал, живыми в землю закапывал. Иных, запытав до смерти, потом мертвыми вешал. И своих казаков, заподозрив в корысти или измене, не щадил: за ребра крючьями подвешивал, клещами раскаленными пуп и жилы тянул, и голову клячем воротил, и по мужскому естеству прутьем стегал… В Якутском остроге было уже семь тюрем, и тех не хватало. Даже второй воевода Парфен Обухов, как и сам Урасов, царский стольник, больше года сидел в казенке, облыжно обвиненный Урасовым в государевой измене.

Прокоп принес горшок с кашей и большой кусок разварной говядины, начал было ее резать.

– Иди-иди, сами… – отослал его воевода и налил крепкого хлебного вина[11]. – Аманатов почему нет? – Недобрыми хмельными глазами уставился на Данилу.

– Далеко везти было, когда бы водой шли…

– Не вертись, Данила! Царев указ нарушаешь!

– В указе велено лаской с иноземцами обходиться! Коли своей волей соболей дают, так аманатов не брать! За два года ясак привез! Чего еще?! – стоял на своем Данила.

– А я велел – брать! Тебя двух князцов покорить послали, а у меня их сотни! Когда аманат в казенке – его родичи обязательно с ясаком прибегут!

– И так придут, – осторожно поддержал товарища Иван. – Нужда у них в котлах и в железе, одекуй[12] тоже охотно брали.

Девки принесли оладьи, облитые маслом и медом, мед в сотах. Петр Петрович рыгнул сыто, проводил одну нетрезвым взглядом. Нахмурился и отодвинул свою чарку. Посидел со значительным видом.

– Однако кочи[13] начинайте ладить… – Урасов отряхнул бороду от крошек. – Просился в земли неведомые? Отпущу, как лед сойдет!

– На восток?! – замер Данила.

– Не ликуй раньше времени. – Урасов замолчал, важно глядя на пятидесятника. – У меня больше двухсот казаков отпущены по разным землям! На Яну и Индигирку пятнадцать служилых снаряжаю! На две реки! Больше некого! Михайла Стадухин с Сенькой Дежневым на восток на Оймякон-реку ушли, а тоже оказались на Индигирке, будто там медом намазано! Ты смекаешь, как оно могло статься?

Данила напрягся, не понимая, к чему тот клонит, пожал плечом.

– Вот и мне неведомо. Может, и мозги мне засирают своими сказками, но ясак добрый взяли. Стадухин теперь в Жиганах кочи строит, как раз как ты хотел, на Колыму-реку собирается… Ему там ближе, он и пойдет!

– Петр Петрович, ты же знаешь, – перебил Данила, растерянно, с просьбой глядя в глаза воеводы. – Я и в Якутский пришел, чтоб Студеным морем государю служить! На Индигирку-реку в одно лето обернулся!

– Ну-ну, что с того?!

– Как что? Государеву казну в целости привез! Другие по два и по три года ползают! Про неведомую Колыму-реку я первый тебе челом ударил! – Данила замолчал, заглядывая в глаза Урасову, но тот на него не смотрел. – Добро! Пусть Михайла туда идет, разреши – мы с Иваном дальше морским берегом двинемся, новые собольи реки разведаем…

Воевода не слушал. Закусывал оладьями. Вытер руки и посмотрел строго на казаков:

– Твое дело потуже будет. На запад от Лены пойдешь!

– Куда? – опешил Данила.

– За Оленек-реку!

Данила замер, соображая, опустил взгляд в блюдо с оладьями, по щекам ярый румянец бежал. Иван растерянно и даже боязливо, как бы чего не сказал лишнего, поглядывал на товарища.

– Пустил бы ты нас морем в те края, Петр Петрович, Данила всю зиму про то тоскует, у нас и лес добрый для кочей заготовлен.

– Примолкни, Ванька! Не просто так вас отправляю! За Оленьком из Якутского еще никто не бывал! Земли самые дикие!

– Государев указ был на запад дальше Оленька не ходить! – простодушно напомнил Иван. – Под смертной казнью! Какие же то реки?

– Имен мы им не знаем, вас шлю, чтобы проведали!

Воевода глядел строго, обращался к Даниле, но тот отвернулся. Рука вцепилась в край стола, то ли встать и уйти собрался, то ли стол опрокинуть.

– Три года назад я Анисима Леонтьева туда посылал, – продолжил Урасов, – да он сгинул без следа…

– Что я, нянька Анисиму?! – перебил, не сдерживая гнева, Данила.

– Надо их найти! – надавил Урасов. – Не их, так сыскать, что там стряслось. Прошлым летом с Жиганского острожка посылал казаков, не нашли ничего, говорят, море за Оленек не пустило. Поди проверь тех воров, может, и не ходили никуда.

– Море, оно такое, Петр Петрович… – заступился за казаков, а скорее за море Иван.

– За целое лето не пустило?!

– Всяко бывает! Льды!

Данила молчал. Ясно было, что те купцы и казачьи начальники, кого Урасов отпустил морем на новые реки, занесли немало соболей, еще и посулили столько же, его же просьбы и подношения были напрасны. И сейчас воевода многое недоговаривал.

– Я и не слыхал про того Анисима. – Иван опасливо косился то на воеводу, то на товарища.

– Льдами их затерло, коч без людей к устью Оленька принесло. С ним шесть казаков было, должны были на землю выйти. Где они теперь? Неужто тебе не в доблесть пропавших товарищей сыскать?! – Урасов прищурился на Данилу, но тот молчал.

Воевода посидел, раздумывая, потом продолжил, разряжая тяжесть, нависшую над столом:

– Грани между Якутским и Мангазейским воеводствами до сих пор нет. Из Тобольска нарочно для этого дела служивого грозятся прислать, чтоб по всем правилам чертеж изготовил. Тебе надо будет реку сыскать, годную для грани! Ее и чертить!

Данила молчал, но взгляд его тяжелел, и сам он будто в размерах увеличивался, Иван всерьез уже волновался, не уцепил бы Данила воеводу за бороду. Урасов же, привычный к своеволию казаков, стал спокойно разливать вино:

– В лесах нынче дюже неспокойно стало, иноземцы промышленников теснят на промыслах, в зимовьях и на переходах насмерть побивают. За зиму на Вилюе убили тридцать человек, на Яне одиннадцать, на Витиме да на двух Мамах-реках двенадцать… Служилых людей тоже бьют! Хорошо, если без большой войны обойдетесь! – Воевода поднял свой кубок, потянулся чокнуться, но Данила будто не видел этого. – Ясак добрый соберешь, отправлю с ним в Тобольск! Сотником вернешься!

– Да что мне твой Тобольск?! – Данила зло прищурился на воеводу, во взгляде что-то свое.

Урасов заговорил совсем уже мирно, словно признавал право пятидесятника на гнев:

– Стихни, Данила… Мне за Оленьком такой, как ты, нужен. – Он допил свой кубок. – Тебе Анисима Леонтьева искать, чего зря болтать! Ну и чертеж этот… Сдюжишь!