Глава 4

Руан, Франция, 1942 год

ЭЛЕН

Руан поднимался над землей вертикальными линиями, его древние шпили и башни устремлялись в небо. Когда Элен спустилась по ступенькам поезда и прошла через здание вокзала, перед ней раскинулся город с изящными дугами мощеных дорог и элегантными каменными зданиями кремовых оттенков. По широкому бульвару проносились машины.

Она сжимала ручку саквояжа вспотевшей ладонью.

– Элен? Элен Паре?

Она вздрогнула от звука своего имени и прикрыла глаза от солнца, оглядываясь в поисках источника голоса. Кто-то похлопал ее по плечу. Она обернулась и увидела девушку с раскрасневшимся круглым лицом, в белом чепце, из-под которого выбивались каштановые кудри. На девушке было серое платье с поясом и жестким воротником, застегнутое на все пуговицы до самого подбородка.

– Да, – ответила Элен, – это я.

– Пойдемте со мной, пожалуйста, – сказала девушка с утомленным видом и пошла по улице.

– Простите, – позвала Элен. Ноги у нее заплетались, платье кололо, в нем было жарко на летнем солнце. Шум большого города оглушал, и вообще она ожидала, что ее по-семейному встретит родственница, а не чужой человек. – Я ждала Сесиль.

– Сестра Сесиль занята. Как и все остальные. Поэтому отправили меня.

– А вы кто?

– Меня зовут Элизабет, – ответила девушка, – я новенькая в Отель-Дьё. Следуйте за мной, пожалуйста.

Несколько минут они молча шли по улицам быстрым шагом. Чем дальше они были от станции, тем тише становилось вокруг. Современные здания сменились старыми облупившимися домами, их фасады были обиты кривыми деревянными балками.

– Вы отсюда родом? – спросила Элен, едва поспевая за Элизабет.

– Нет, – коротко бросила та.

Элен подождала еще каких-то разъяснений, но их не последовало, и они продолжили идти молча. Через несколько минут Элизабет резко остановилась.

– Мы на месте, – равнодушно сказала она.

Они стояли возле железных ворот. Суровый город словно заканчивался перед ними, а за забором виднелось нечто вроде пышного парка: просторный двор в обрамлении деревьев, аккуратный сад. Сквозь прутья ворот Элен вглядывалась в здание, стоявшее напротив, и не могла поверить, что это больница. Оно больше напоминало замок с тремя широкими величественными корпусами, создающими двор идеальной подковообразной формы. Казалось, тысяча аккуратных прямоугольных окон расположены по всему фасаду здания. Элен положила руку на прохладный металл ворот. Заведение совершенно не походило на скромную больницу, которую она себе представляла. Это была крепость, целый город в городе.

Тут Элизабет кашлянула: по двору к ним шел немецкий солдат. Элен удивилась: она никак не ожидала увидеть его в больнице при монастыре. За несколько дней до отъезда дедушка, истово верующий протестант, сказал ей, что больница, скорее всего, окажется одним из немногих мест во Франции, где не будет немцев, потому что католическая церковь сотрудничает с нацистами. «Пуская зло на порог, они сохраняют свои церкви. Они такие же, как вишисты^[5], – пробормотал тогда дед, – всего лишь марионетки».

– Давай без глупостей, – предупредила Элизабет, – просто делай то, что он скажет. И отвечай на вопросы.

Элен кивнула.

– Мадемуазель, – обратился к ним солдат. Он был небольшого роста, худощавый, чуть выше Элен. Дежурно кивнув Элизабет, он повернулся к новенькой.

– Она студентка, медсестра, – сообщила Элизабет, потупившись. – Приехала учиться.

– Документы, удостоверяющие личность, – глядя в упор на Элен, пролаял солдат с сильным акцентом.

Та достала из кармана смятые бумаги. Ей твердили, что в Руане она окажется в безопасности, но, похоже, мать отправила ее туда, где немцы будут контролировать каждое движение. Во всяком случае, безопасности здесь, судя по всему, было гораздо меньше, чем там, где она жила под защитой семьи.

Элен протянула документы через прутья. Изучив бумаги, солдат вернул их и открыл ворота. Девушки прошли во двор.

– Вы здесь как медсестра? И только как медсестра? – сурово поинтересовался их провожатый, и Элен внезапно увидела пистолет у него на боку, черный, металлический, с длинной деревянной рукояткой.

– Да, месье.

По щеке у него тянулся длинный шрам, частично перекрытый ремешком шлема. Шрам был свежий, красный, плоть не до конца зарубцевалась. Под глазами у солдата темнели круги, но морщин не было. На вид ему было не больше двадцати пяти. Он наклонился к Элен так близко, что она ощутила его дыхание.

– Откройте, – велел он, показывая на саквояж.

Элен тут же подумала о записной книжке матери. Умеет ли он читать по-французски? И что подумает об исписанных мелким почерком страницах, о нарисованном там семейном древе целителей в несколько поколений или трактовке магии? На самой первой странице рукой матери было выведено: «Мы врачуем не тело. Мы исцеляем душу».

«Люди боятся того, чего не понимают, – шепотом говорила ей мать каждый раз, открывая записную книжку при свечах, когда помешивала бульоны или чай в чашке для спящих пациентов, когда клала ладони им на лоб, чтобы унять жар. – Люди боятся того, что не могут контролировать. Мужчины. Врачи. Служители церкви. Представители власти. Они все одинаковые».

Элен вцепилась в ручку саквояжа. Никому, кроме Сесиль, нельзя было доверить эту информацию, и уж точно не немецкому солдату. Хотя суды над ведьмами остались в минувших веках, пережитки прошлого давали о себе знать. Именно поэтому прапрабабушке Элен пришлось бежать из фамильного дома в Нормандии в горы. Урок этот передавался из поколения в поколение так же трепетно, как и сама магия.

– Bonjour^[6], – долетел до них нежный голос. К ним спешила монахиня в струящемся белом одеянии. Элен раньше не видела таких красивых женщин. Незнакомка была больше похожа на кинозвезду в костюме монахини, чем на монахиню.

Она подошла к ним, переводя взгляд с Элен на солдата и обратно. У последнего на лице не было ни тени почтения.

– Какие-то проблемы с нашей новенькой, лейтенант Фогель? Могу ли я чем-то помочь? – Она кивнула на Элизабет. – Забыла документы?

– Нет, мать-настоятельница, – доложила девушка.

– Месье? – Монахиня снова повернулась к солдату.

Тот окинул Элен долгим взглядом и наконец покачал головой.

– Никаких проблем.

Он отошел в сторону и позволил им войти.

– Доброго вам дня, месье, – вежливо произнесла монахиня, однако Элен заметила, как напряглись плечи настоятельницы, когда она отвернулась от немца.

Некоторое время они шли в тишине, пока мать-настоятельница не замедлила шаг, чтобы Элен поравнялась с ней, после чего тихо сказала:

– Добро пожаловать и прошу прощения за опоздание.

– Сесиль? – обрадовалась Элен в надежде, что эта невероятная красавица и есть ее родственница.

– О, я далеко не так талантлива, как твоя тетя, – улыбнулась женщина. – Честно говоря, я совершенно бесполезна, когда доходит до операционной. Некоторые зовут меня матерью-настоятельницей, но мы сейчас не очень-то церемонимся. Можешь называть меня сестрой Беатрис.

Они прошли двор, и Беатрис остановилась у большого многоярусного фонтана.

– Элизабет проводит тебя. – Монахиня пожала руку Элен. – Мы счастливы, что ты здесь. Сесиль сказала, что ты быстро научишься всему и что у тебя природный дар.

Элен не нашлась с ответом. Она никогда не изучала анатомию, накладывание стерильных повязок или назначение антибиотиков при инфекции. Кроме поверхностных навыков походной медсестры, которым ее обучила мать, само врачевание Агнес в Онфлере и медицинские знания, которые та передала Элен, были довольно устаревшими. Их система лечения совершенно отстала от современного мира.

Так что, кроме элементарных навыков, у Элен не было никакого медицинского образования.

– Я буду очень стараться, мать-настоятельница, – заверила девушка, стараясь вложить в свои слова как можно больше рвения.

– Не сомневаюсь, – снова улыбнулась Беатрис, кивнула Элизабет и пошла дальше.

Элизабет повела Элен по узкой дорожке вдоль здания, пока они не оказались в квадратном огороде, где несколько женщин в белых одеждах собирали маленькие зеленые и красные перцы и помидоры. Элен силилась вспомнить, когда у нее во рту последний раз был свежий помидор.

Она повернула за своей провожатой через широкую арку и поднялась по облицованной камнем лестнице. Наконец, открыв массивную деревянную дверь, они оказались в больнице. Идя по длинному коридору, Элен сквозь тонкую подошву туфель ощущала холодный каменный пол.

– Здесь мы живем, – сказала Элизабет, когда они приблизились к первой двери слева по коридору. Она толкнула створку, и та, скрепя железными петлями, открылась.

Девушки вошли в огромную комнату. Вдоль трех стен расположились металлические койки. У четвертой стены стояли несколько маленьких столов с лампами и умывальник.

Элизабет махнула на койку рядом с дверью. Матрас был аккуратно заправлен тонкой белой простыней, серое шерстяное одеяло лежало у спинки кровати.

– Спать будешь вот тут. – Поколебавшись, Элизабет показала на другую койку, стоявшую подальше от двери: – А вот эта моя. На самом деле это не так уж важно. Мы здесь только спим.

Элен посмотрела на койку, обвела взглядом огромную комнату, высокий сводчатый потолок. Слишком большое, казенное, чистое пространство. Вспомнился дом, маленькая спаленка в мансарде, пыль на книжной полке и кучка старых носков на полу. В носу предательски защипало.

– Привыкнешь, – буркнула Элизабет и вышла из комнаты.

Элен села на кровать, потом легла. Простыня была шершавой. Ноги и спина у девушки гудели от долгой поездки. Она не хотела оставаться здесь, в этой громадной комнате со сводами. Не хотела быть медсестрой. Она лежала и думала, что без крепких рук матери начнет паниковать и нервничать. Вот ее мать ничего не боится. Она бы даже не дрогнула, не сдвинулась с места. Агнес, словно луна, светила пациентам в самые темные ночи.

Элен закрыла глаза, ее охватило осознание собственной никчемности, но в конце концов усталость взяла верх, и девушку потянуло в сон.

* * *

– Вероятно, медсестра Лоран не сообщила, что днем у нас не спят, – раздался громкий голос.

Элен распахнула глаза и уперлась взглядом в белый потолок. Она приподнялась, и койка заскрипела.

– Спать днем разрешается только после ночной смены, – вещал голос, грудной и глубокий, с хрипотцой, напомнившей говор матери.

Элен протерла глаза и села на постели. В ногах койки стояла женщина в длинном белом платье и покрове^[7]. Ей, высокой и широкоплечей, на вид было около сорока лет; большие голубые глаза смягчали строгость лица.

– Элен.

– Да? – Девушка наклонилась, стаскивая ботинки. Ей стало неловко, что она задремала, даже не удосужившись снять обувь.

– Я сестра Сесиль, твоя тетя.

– Ой, прости, я не поняла сразу, что это ты! – Элен вскочила с койки.

– Смотрю, ты уже тут обустроилась, – без всякой теплоты заметила Сесиль, глядя, как племянница разглаживает складки на пыльном платье. – Сестра-хозяйка, мадам Дюран, объяснит тебе правила позже у себя в кабинете. Тем не менее, из уважения к твоей матери, я полагаю, что тоже должна оказать тебе некоторую поддержку.

Элен кивнула, вспыхнув под пристальным взглядом Сесиль.

– Здесь больница, а также монастырь, основанный много веков назад канонисами-августинками Милосердного Иисуса. Ты можешь оставаться здесь в качестве вольнонаемной мирской медсестры, но знай: каждая душа, живущая и работающая в этих стенах, следует учению и законам нашего ордена. Здесь католическая больница, управляемая католиками. Мы заботимся о бедных и больных, ибо видим Иисуса в каждом человеке, который переступает наш порог. Возможно, ты не готова к уединенной жизни, но призвание медсестры имеет в своей основе то же Божественное намерение. Понимаешь?

Элен снова кивнула. Что мама рассказала о ней Сесиль? Знает ли тетя, что Элен не бывала в церкви с тех пор, как умер отец? Мама ходила на службы и говорила, что верит в Бога не меньше, чем в силу лунных циклов и вызывающее приливы и отливы гравитационное притяжение, которое она чувствует, хоть и не видит.

Но Элен не могла себя заставить пойти в церковь. Бог не спас отца, не облегчил его страдания в последние мучительные месяцы жизни. Это делала мама.

– Здесь ценятся смирение и послушание. Начнешь обучение завтра после ужина в ночную смену. – Сесиль сделала паузу, поджала губы, изучая племянницу, и продолжила: – Следующие нарушения ведут к немедленному отстранению от работы и удалению из больницы: курение в униформе, распитие спиртных напитков, неподобающее поведение по отношению к пациенту. И некомпетентность.

Каждый пункт Сесиль произносила очень резко, и Элен закусила губу, чтобы не вздрагивать.

– Да, сестра.

Сесиль наконец перевела взгляд с девушки на саквояж, стоявший на полу.

– Твоя мама написала мне, что обучала тебя некоторым вещам.

– Когда есть возможность, я навещаю вместе с ней пациентов на дому. Чаще всего при родах. Иногда больных или раненых. Помогаю, как могу. Я тренировалась, чтобы стать сильнее… лучше. Еще я собираю травы, которые…

– Она обучала тебя сестринским навыкам? – жестко прервала ее Сесиль. – Не траволечению, не народным способам: я говорю о современной медицине. О сестринском деле как профессии.

– Не особенно, – тихо ответила Элен. И поспешно добавила, встретившись с неодобрительным взглядом Сесиль: – Немного. Смена белья, уход за ранами. Но мама не работала медсестрой с прошлой войны с Бельгией. В основном она практикует как…

– Я знаю, кто она, – снова перебила Сесиль, – целительница.

– Ну да, как и… ты, – дрогнувшим голосом сказала Элен. По словам мамы, они с сестрой не виделись с детства, и о жизни Сесиль Агнес знала только со слов двоюродной бабушки Элен. Мама слепо доверилась этой женщине лишь потому, что в их жилах текла одна кровь, но какова Сесиль на самом деле?

Монахиня молчала некоторое время, а потом произнесла:

– Это больница. Современная больница. Мы медсестры и занимаемся медициной. Мы уважаем науку и технологии. А еще у нас католическое учреждение, где подчиняются законам Божьим. Чему бы ни учила тебя мать, здесь этому не место.

Элен невольно отшатнулась. Она, конечно, знала, что Сесиль выучилась на медсестру и работала в современной больнице. Но ведь по природной сути своей она целительница! Неужели тетя отказалась от своей природы?

– Тебя взяли сюда только из уважения к твоей матери. Она член семьи, несмотря на… – Сесиль прищурилась, – несмотря на наши расхождения. Но то, что творит Агнес… и то, чем ты, по-твоему, сможешь заниматься, не имеет отношения к замыслу Господа нашего. Это противоестественно и неправильно.

– Но мама сказала, что ты…

– Она сказала, что я целительница? – Глаза Сесиль ярко блестели на фоне покрова и окружающей белизны, которая, казалось, была единственным цветом в комнате. – Я была целительницей. Или долгое время так думала. Мне внушила это моя мать, как и тебе внушила твоя. Но потом я пришла к Богу. И познала, что Он – наш единственный целитель. Силы, текущие в нашей крови, так называемая магия, которой мы одарены, не Его творение. Прикосновения наши суть нечто темное, иное, и я не применяю их в больнице. Ты меня понимаешь?

– Д-да, сестра, – с колотящимся сердцем пробормотала Элен.

– Хорошо. Тебе нужно помыться с дороги. Присоединишься к другим сестрам на вечерней молитве, – сказала Сесиль. Посмотрела на часы, висевшие на стене рядом с серебряным крестом. – Служба через двадцать минут, и опоздания неприемлемы.