Глава 14

Онфлер, Франция, 1942 год

ЭЛЕН

Мысли блуждали где-то далеко, когда Элен пришла к пяти часам на службу в церковь Святой Магдалины, возвышающуюся в восточной части Отель-Дьё. Медсестры-студентки должны были в обязательном порядке посещать по меньшей мере одну службу в неделю. Хотя сама Элен лучше бы поспала или навестила Томаса, она знала, что получит выговор, если не пойдет на мессу.

Она водила пальцами по деревянной скамье, едва слыша проповедь священника. Все мысли ее были о Томасе, о том, с какой нежностью он смотрел на нее, как крепко держал ее за руку.

Она очнулась только после того, как другие прихожане встали и пошли к выходу: служба закончилась. Элен преклонила колени рядом со скамьей, зная, что сестры наблюдают за ней, потом выпрямилась и поспешила к центральному выходу. Пространство церкви напоминало большую темную пещеру: широкие каменные арки и массивные колонны устремлялись прямо к небу. Элен прошла мимо стены, возле которой стояло множество мерцающих свечей, и выбралась через гигантскую деревянную дверь во двор.

Полуденное солнце било в глаза. Не успела Элен привыкнуть к нему, как перед ней внизу на ступенях появилась взволнованная Элизабет. Элен резко остановилась, не понимая, что здесь делает ее подруга, ведь она ходила на службу вчера и не отличалась особым рвением, чтобы добровольно посещать церковь два дня подряд.

– Что случилось?

– Я прилегла поспать, но тут одна из девушек заглянула к нам в комнату. – Элизабет умолкла, подождав, пока стайка прихожан удалится на безопасное расстояние и не сможет ее расслышать. – Речь о Томасе, Элен.

Внутри все сжалось. Она же видела его только что, утром, и он был в прекрасном расположении духа.

– У него начался жар, – понизила голос Элизабет, потому что мимо снова прошли люди, – сразу после ночной смены. Началось воспаление. Доктор Вебер забрал его в операционную, чтобы прочистить рану. Я решила, что надо сказать тебе, ведь ты с ним знакома. Я видела, как вы разговаривали во время последних ночных смен.

Элен схватила подругу за руку.

– Расскажи мне, что случилось.

– Говорит, у него развился сепсис. И… началась коагуляция крови, тромб закупорил легочную артерию. Ничего нельзя было сделать.

Элен похолодела.

– У него остановилось сердце. Томаса не смогли спасти.

Зелень травы и синева неба вдруг померкли, из них словно высосали все краски.

– Где он? – спокойным голосом спросила Элен.

– В каком смысле?

– Где он? – повторила Элен так громко, что подруга вздрогнула. – Он еще теплый?

– Мне кажется, у тебя шок.

– Он все еще в операционной? – Элен машинально шагнула на ступеньку вниз.

– Не уверена… Я не знаю.

Ноги словно налились свинцом, но надо было идти дальше.

– Куда ты? – осторожно спросила Элизабет.

Элен молча спустилась и пошла по двору. Она слышала шаги сзади по гравиевой дорожке: подруга догоняла ее.

– Мне ужасно жаль. Давай пойдем в какое-нибудь тихое место и поговорим.

– Отстань от меня, – прервала ее Элен. Вынужденная грубость: Элизабет не должна помешать ей. Элен не замечала никого и ничего, пока шла быстрым шагом через двор мимо охраны, которую видела еще по дороге в церковь. Она спешила в больницу и слышала только шелест своего дыхания, стук сердца в ушах. По коридору первого этажа она направилась в операционную.

Вокруг было пусто: плановые операции закончились, все ушли. Только уборщик-француз мыл пол в конце коридора. Заметив девушку, он поднял голову. Седой и сгорбленный, этот бедолага, скорее всего, был на пенсии, но ему пришлось работать, поскольку молодежь ушла на фронт. Он кивнул и продолжил мыть пол. Она сунулась в одну операционную, потом в другую, прошла до конца коридора – везде пусто. Наконец осталась последняя дверь.

В стенах, отделанных квадратной плиткой, не было окон, с потолка спускались массивные круглые лампы. Возле двери находилась широкая раковина, а у противоположной стены стоял огромный стеклянный шкаф с расходными материалами и медикаментами.

В центре располагался длинный стол, и на нем лежало тело под тонкой белой простыней. Элен охватила паника. Она откинула простыню, и по рукам пробежал жар. Томас выглядел почти так же, как утром в палате, словно спал: закрытые глаза, полуоткрытые губы. Кожа была бледной, но не бескровной. Элен положила ладони ему на грудь и почувствовала последние угасающие толчки сердца.

– Ты еще здесь, – прошептала она, убирая руки.

В сознании мелькнуло воспоминание: ей девять лет, перед ней лежит дикий бездомный кот с пустым, неподвижным взглядом, а она прижимает к нему руки, пока из них не выплескиваются искры энергии, словно салют. Кот тогда подпрыгнул с земли от ее прикосновения, а потом ткнулся носом ей в ладони. В ушах зазвучал голос матери. «Так делать нельзя, – сказала Агнес, хватая девочку в охапку, так что стало больно. – Это не игра с розами, в которую мы с тобой играли. Бедное существо умерло, оно обрело покой. Но ты вернула его обратно, словно это игрушка. Ты должна пообещать мне никогда так больше не делать!»

Элен смотрела на Томаса. Его тоже забрали. С ним ее жизнь ненадолго стала светлее. А как он видел будущее – может быть, их общее прекрасное будущее! Голос матери растаял. Элен ослушается только один раз. Ради этого юноши.

Элен снова положила руки на ему грудь, закрыла глаза. Но ничего не происходило: тепло ее рук было слабым, словно отголоски шторма.

– Пожалуйста, – взмолилась Элен, – пожалуйста!

Она почувствовала, как подступают слезы и внутри закипает гнев: у них всё отняли, украли немецкие солдаты, такие как Фогель. Для немцев люди – всего лишь расходный материал, пушечное мясо, как и для правительства, которое позволило случиться оккупации. А сама Элен? Она не смогла спасти отца, и дар долгие годы молчал в ловушке ее тела. Стыд и вина поднимались в ней, словно шторм.

Элен глубоко вздохнула, чувствуя, как ее накрывает эмоциями, и по телу прошла волна энергии. Руки затряслись, но она сумела удержать их на груди Томаса. Жар потек из ее нервных окончаний вниз.

Томас был здесь. Ей казалось, она слышит его голос, видит взгляд серых глаз, ясно говорящий, что она для него важнее всех на свете.

– Пожалуйста.

Ее пальцы дрогнули от едва заметного толчка под ребрами Томаса. Элен подумала, что ей привиделось, и задержала дыхание, а жар в ладонях внезапно стих, но она по-прежнему чувствовала руками сердцебиение – слабое, еле уловимое.

Едва грудь Томаса приподнялась в первом полноценном вдохе, дверь операционной распахнулась настежь. Элен даже не повернулась: ей было все равно, кто зашел. Единственное, что сейчас для нее существовало в мире, – это дыхание Томаса, стук его сердца, доказательства того, что он снова цел и невредим.

– Нет, не смей, – разнесся по операционной резкий голос Сесиль.

Элен не сдвинулась с места, не убрала руки с груди Томаса, словно ее прикосновение держало его.

Тетя остановилась у нее за спиной.

– Я просто хотела попрощаться, – торопливо забормотала Элен, пытаясь придумать убедительное объяснение, – но потом подняла простыню и обнаружила, что кожа теплая. И сердце бьется. Слабо, но бьется.

– Я сейчас отвезу его в морг, – громко произнесла Сесиль.

Элен повернулась к ней в недоумении: ведь Томас жив, она вернула его. Какой морг?! Сесиль придвинулась к ней, потянувшись к уху племянницы.

– За дверью охранник, – шепнула монахиня и сжала руку девушки. – Ни слова больше. Поняла?

Элен кивнула, и Сесиль отпустила ее, а потом накрыла Томаса простыней. Глаза у него оставались закрытыми, дыхание было поверхностное, но ровное.

– Сейчас отвезу его, – громко повторила Сесиль, – прямо в морг.

– Я пойду с тобой и помогу, – вызвалась Элен. Ей нужно было увидеть, как он проснется, объяснить ему, убедить, что все будет хорошо.

Сесиль спокойно обошла каталку, разблокировала фиксаторы на колесах, а затем подошла к племяннице и тихо проговорила:

– Нет, ты не пойдешь со мной, а вернешься в общежитие и никому ничего не скажешь. Соберешь свои вещи. Я договорюсь с кем-нибудь, чтобы тебя отвезли вечером на станцию.

В коридоре послышались шаги. Элен не верилось, что ее выгоняют из-за спасенной жизни. Она не хотела уезжать, не поговорив с Томасом, пусть и в последний раз. Надо обязательно сказать ему, что все наладится и его ждет прекрасное будущее.

– Ты не можешь взять и выгнать меня, я не сделала ничего плохого.

– Твои действия обязательно повлекут за собой последствия, – прошипела тетка. – Я тебя предупреждала. Если бы ты только слушала меня, если бы не была таким эгоистичным ребенком!

– Я пыталась ему помочь!

– Нет, Элен, ты думала только о себе.

Томас тихонько заерзал под простыней, и девушка невольно сделала к нему шаг.

– До свидания, Элен, – произнесла монахиня обычным голосом.

Через мгновение в операционную заглянул охранник.

– Что вы здесь делаете? – спросил он, изучающе глядя на них.

– Врач велел привезти тело, – ответила Сесиль. – Или вы хотите, чтобы я отложила поручение врача?

– Нет, сестра, – чуть поколебавшись, сказал солдат. – Продолжайте выполнять. – Он развернулся на каблуках и ушел.

А Сесиль вывезла Томаса в коридор, оставив Элен одну в пустом операционном блоке.

* * *

В сумерках Элен вышла на вокзале Онфлера. Глядя по сторонам по дороге домой, она не могла избавиться от чувства, что город, изнемогающий от жары, – лишь оболочка, потерявшая наполнение, настоящую часть себя.

Элен скользнула в заднюю дверь и пересекла помещение заколоченной рыбной лавки. В темной прохладе дышать было намного легче. Здесь все осталось по-прежнему: пустые длинные прилавки, запыленная касса.

Несколько часов назад, когда Элен вернулась в общежитие собирать вещи, Элизабет напала на нее с расспросами и ужаснулась, услышав, что Сесиль отправляет девушку домой.

– Но почему? – повторяла Элизабет. – Тебе нельзя уезжать. Ты нужна здесь! Ты нужна мне!

– Прости, – отвечала Элен. Ей действительно было тяжело бросать подругу одну, хотя она радовалась, что вернула Томаса к жизни. Но объяснить Элизабет причину ее отъезда было небезопасно. Несколько месяцев в Руане лишь подтвердили заверения матери, что люди в большинстве своем остаются варварами. Конечно, Элизабет никогда не предала бы ее, но само знание об исцелении, о тайном даре, подвергло бы подругу опасности.

Элен покидала Руан в смешанных и тревожных чувствах. Томас жив, но она, скорее всего, больше никогда его не увидит. Даже если написать Сесиль, та никогда не ответит, куда забрали парня, даже если будет знать.

Несмотря на письмо матери, в глубине души Элен надеялась, что дедушка дома. Ей казалось, она слышит, как на втором этаже скрипит его стул по деревянному полу, как звякают столовые приборы. Ужин, конечно, скудный, но дедушка наверняка широко улыбается маме, отвешивая комплименты ее кулинарным талантам. Элен не представляла дом без деда, без шлейфа его одеколона и седой бороды, которая нещадно кололась, когда он целовал внучку по утрам.

Она открыла дверь в кухню, и ее встретила тишина. Деда не было, и, похоже, дом уже успел привыкнуть к его отсутствию. Обеденный и кухонный столы пустовали, в духовке ничего не пеклось.

– Мама, – позвала Элен, поставив саквояж на пол, – ты здесь?

Она прошла по кухне. За раздвижными дверями, ведущими в гостиную, царила тишина. Горло сжал страх. На одно ужасное мгновение Элен представила, как черные кожаные сапоги поднимаются по лестнице, как мать посреди ночи выдергивают из постели и ведут вниз, тыча пистолетом в спину.

– Мама! – снова позвала Элен уже громче, проведя пальцами по гладкой поверхности обеденного стола из красного дерева. Казалось далеким сном, что когда-то здесь властвовали добрые времена, слышался десяток голосов, звенело столовое серебро, лилось вино. Дядья и отец, еще здоровый и широкоплечий, стоят у фортепиано с бокалами кальвадоса. Бабушка подает рыбу и картошку с маслом, выкладывает на тарелку мягкие золотистые ломти теплого свежеиспеченного хлеба. Дедушка сидит в кресле возле радиоприемника с книжкой на коленях. И Агнес тоже здесь, такая спокойная и тихая в шумном доме радушных людей, которые ее безоговорочно приняли с первого дня и которых она искренне полюбила, хотя выросла среди суровых и прекрасных гор.

Лучи заходящего солнца мягко подсвечивали окно. Раньше Элен часто задавалась вопросом, почему Агнес не уехала, когда пьянство взяло верх над жизнью отца и он целыми днями вместо работы пропадал в местном баре. Или когда умер. Мама могла бы вместе с ней отправиться в горы, в свой родной дом, вернуться к любимым сестрам, по которым так скучала. Но Агнес утверждала, что обязательства целительницы перевешивают личные желания, что жизнь ее определена призванием и что она нужна здесь, в Онфлере.

Элен задернула шторы, потянув друг к другу полотна плотной жесткой ткани, и печаль по поводу матери наполнила ее сердце. Элен обвела взором гостиную: обветшавшая ткань диванов, потертая кожа дедушкиного кресла возле камина. Она подумала о будущем, которое описывал Томас. А вдруг и жизнь Элен может быть такой? Не обязательно оставаться здесь. Она исполнила свое предназначение: помогла умирающим в Дьеппе, спасла Томаса. Может, этого достаточно и ее жизнь не должна измеряться чужими болезнями и смертями? Она уговорит Сесиль сказать, где Томас, найдет его, а потом они вместе построят жизнь вдали от войны.

Она поднялась в свою комнату. Пол жалобно скрипнул под ногами, когда она прошла к кровати. Элен легла на спину, и пружины застонали. Она провела пальцами по мягкому лоскутному одеялу, квадратики ткани которого, сметанные широким стежком, могла распознать с закрытыми глазами. В воздухе стояла горячая ленивая тишина. Мама, должно быть, с пациентом, подумала Элен, и скоро вернется.

Потянувшись поправить подушку, девушка вдруг нащупала что-то плоское. Она села на кровати и вытащила небольшой прямоугольный конверт. Неужели мама или дедушка оставили для нее письмо? Она подняла клапан и вытащила пачку документов. Кремовая бумага была плотной и более представительной, чем та, которую мать использовала для писем.

У Элен задрожали руки, когда она развернула один из документов. Он был с печатями в нескольких местах, со штампами Republique Française^[13] и Prefecture de Police^[14], сделанными красными и синими чернилами. В верхнем левом углу размещалось фото симпатичной молодой женщины с темными вьющимися волосами, а слева внизу – синий отпечаток пальца. Это было удостоверение личности, которое выдавало правительство Виши с начала оккупации. На втором документе оказалось фото мужчины средних лет с редкими волосами и сосредоточенным выражением лица.

Внизу открылась и захлопнулась дверь, послышались шаги. Элен смутно понимала, что мать заметит саквояж у входа, и через минуту Агнес действительно позвала дочь, но та не могла оторваться от третьего документа. Имя: Анри Дюбуа, рост шесть футов, каштановые волосы, карие глаза. Фармацевт. Мягкий взгляд и ямочка на подбородке почему-то напомнили отца.

– Элен! – В голосе Агнес слышались тревога и замешательство. Она вошла в комнату, неся с собой шлейф ароматов лаванды, мыла и спирта. – Элен!

Даже в темноте было заметно, как похудела мать за эти месяцы. Ее резкие черты еще сильнее обострились, особенно остро выступали скулы и подбородок. Седины стало больше, плечи будто опустились, мама сутулилась. Не успела Элен открыть рот, как мать быстро пересекла комнату и крепко обхватила дочь руками, с силой прижав к себе. На некоторое время Элен застыла в объятиях матери.

– Почему ты здесь? – Агнес наконец отпустила ее и оглядела полными тревоги глазами. – Почему не в Руане?

Элен разрывало от отчаянного детского облегчения при виде матери и недоумения по поводу пачки документов.

– Что это? – Она показала удостоверения.

– Я на ногах с самого рассвета. – Агнес с тихим стуком опустила на пол холщовую сумку. – Роды на окраине города. Пожалуйста, давай спустимся, внизу прохладнее. Ты так похудела. Я что-нибудь приготовлю поесть.

Прижимая конверт с документами к груди, Элен спустилась за матерью по лестнице. На кухне Агнес долго шарила в шкафу, словно надеясь найти невиданные яства, потом вздохнула и вытащила маленькую банку консервированных сардин.

– Сегодня не смогла сходить в магазин. – Она потянулась к миске, стоявшей на полке, за куском хлеба. – Негусто, конечно.

Если дедушку забрали, непонятно, как мать вообще выжила, учитывая ее вечную загрузку по работе. Элен ощутила укол вины. Почему она сразу не поехала домой, когда узнала о дедушке, не настояла на возвращении?

– Все нормально, не нужно…

Агнес поставила две тарелки и жестом пригласила Элен за стол.

– Не нужно кормить дочь?

– Ты ведь меня не ждала, – покачала головой девушка, усаживаясь.

– Верно, не ждала. – Агнес разделила подсохший хлеб пополам, положила в тарелки и подцепила своим кусочком сардину. – Ты не должна была увидеть удостоверения. Знай я, что ты приедешь, спрятала бы в другом месте. Но, полагаю, поздно сокрушаться.

– Значит, ты помогаешь подделывать документы? – Элен положила конверт с бумагами на стол.

– Нет, я лишь помогаю их передавать. Мне несложно, ведь благодаря работе я могу везде ходить, не вызывая подозрений. По крайней мере, до сих пор ничего не случалось.

Тишина в доме стала какой-то зловещей, сердце у Элен бешено колотилось. Она слышала о людях, которых расстреляли за более невинные дела, чем целая пачка фальшивых документов. Теперь стало понятно, почему исчез дедушка и почему мама так тщательно завуалировала правду в письме.

– Дедушка тоже участвовал в этом и его поймали?

– Не в этом. – Агнес посмотрела на проступившие на руках вены. – Он тоже помогал кое с чем, но по-другому. Человек, с которым он работал, проявил неосторожность. В таких делах без рисков нельзя, Элен.

Она знала, как тяжело дедушке было сдерживаться и делать вид, будто он почтительно относится к немцам. Могла бы сообразить, что за показной учтивостью скрывается сопротивление. Ей должно было показаться странным, что дед не пытается дать отпор оккупантам, не сражается изо всех сил. Но еще сложнее было поверить, что Агнес, которая всю жизнь скрывала свой дар и тщательно следила за тем, чтобы не проявить его, могла заниматься столь рискованным делом. У Элен сжалось сердце, когда она поняла, что совсем не знает маму.

– Тебе известно, где дедушка? Он в безопасности?

– Не знаю, – покачала головой Агнес. – Ничего не удалось выяснить. После его ареста немцы обыскали дом, но ничего не нашли: мы были очень осторожны.

– Но я-то нашла, – возразила Элен и показала на бумаги.

– Да, верно, – кивнула Агнес. – Их нельзя хранить здесь, но я не могу рисковать и вынести документы. Пока не могу. Не исключено, что за мной следят.

– Давно вы этим занимаетесь? – Элен вспомнила, как мама и дедушка перешептывались, обменивались быстрыми красноречивыми взглядами; вспомнила вечера, когда Агнес где-то задерживалась допоздна, хотя никаких вызовов не поступало. Но Элен была слишком поглощена своими переживаниями, которые сейчас казались пустяковыми, и не замечала того, что творилось у нее под носом.

Агнес будто не могла решить, насколько откровенно говорить с дочерью.

– Около года. Сначала по мелочи, затем поручений стало больше. Пока я не поняла, что слишком опасно продолжать, когда ты здесь.

Элен так злилась, что мать отправила ее в Руан, а они с дедушкой тем временем рисковали жизнью!

– Сесиль отправила меня домой, – быстро сказала девушка, боясь, что потеряет самообладание. – Она всегда была настроена против меня, мама. Я хотела написать тебе о том, что она сказала мне при первой же встрече: мол, наши способности… Она назвала их святотатством, грехом.

Агнес выпрямилась.

– Но ты все равно применяла свой дар?

Девушка кивнула.

– Я напишу ей, – заявила Агнес, – и она разрешит тебе вернуться. Никуда не денется.

– Не выйдет, мама, – тихо возразила дочь. – После того, что я сделала. Я ведь вернула его к жизни.

С улицы за окном послышались приглушенные голоса. Агнес сидела не шевелясь. В глазах у нее не было гнева, только смятение.

– Кого? – спросила она.

У Элен слова застряли в горле.

– Мы ведь обещали быть честными друг с другом, – напомнила ей мать.

В голове замелькали события последних дней. Томас. Где он сейчас? Люди, умиравшие у нее на руках. Пистолет Фогеля. Пожалуй, мама была единственным человеком, способным понять ее.

– Там был канадец. В Дьеппе. Солдат, которого ранили во время высадки на берег. Его зовут Томас. Я помогла ему, спасла от смерти. И все было в порядке, – горло сжалось от воспоминаний, – но потом стало плохо. Безо всяких причин. Во время операции у него остановилось сердце. Ему почти столько же лет, как и мне, мама. Совсем мальчик. И у него есть родители, сестры, которые ждут его дома.

– Элен…

Но та понимала: если не договорит, то потом уже не сможет открыться матери. Не осмелится.

– Он умер. И я не могла… не могла оставить все как есть. Я бы не простила себе, если бы не попыталась помочь.

Агнес закрыла глаза.

– Я спасла ему жизнь. Вернула в наш мир. Знаю, ты говорила, что нельзя так делать, но это было неправильно. Я не смогла спасти папу, а тут должна была хотя бы попробовать. И в этот раз все было по-другому: я исцелила Томаса.

– Ты не исцелила его, дочка, – вздохнула Агнес.

– Нет, у меня получилось! Тебя там не было, ты не видела. Я спасла его. – Элен чувствовала, что раздражается, но ничего не могла с собой поделать. Ей был невыносим жалостливый взгляд матери. Вот и Сесиль смотрела так же, словно племянница совершила ужасную ошибку, хотя на самом деле она спасла человеку жизнь.

– Ты лишь удержала его здесь. На какое-то время. Но… – Агнес, казалось, собиралась с духом, чтобы договорить: – Это не навсегда. Он проживет несколько дней, может быть, недель.

Элен ошеломленно молчала. Не может такого быть.

– Я же тебе столько раз говорила: мы не способны остановить смерть, – мягко сказала Агнес. – И не должны. Величайшее исцеление, которое нам по силам, – дать человеку умереть спокойно и достойно, в благости.

– Значит, Томас… – Элен с трудом сдерживалась, пытаясь не заплакать.

Агнес с состраданием посмотрела на нее.

– Ты дала ему немного времени. Дни или недели – бывает по-разному, но моя мать говорила, что не дольше полного лунного цикла. Время, которое ты дала ему, взято взаймы.

У Элен задрожали от рыданий плечи. Отчасти она понимала, что едва знает Томаса и, возможно, больше никогда не увидит, но почему же ей сейчас так больно? Его присутствие, существование в мире вдруг стало для нее источником света в царстве тьмы. Словно их будущие жизни сплелись воедино, и его веры было достаточно, чтобы открыть ей новые горизонты.

– И нет никакого способа? – словно в забытьи, спросила она. – Чтобы Томас остался.

В глазах Агнес были печаль и понимание. Она погладила дочь по щеке.

– Мы сейчас говорим как взрослые люди?

Элен кивнула. В мамином голосе было нечто такое, отчего сердце бешено заколотилось.

– Моя мать объясняла так: должен быть баланс. Поэтому спасенная жизнь не может долго продолжаться, ее невозможно удержать… – Агнес помедлила. – Если только мы его не восстановим.

– Восстановим что? – Элен всматривалась в лицо матери.

– Равновесие. Единственный способ дать твоему другу больше времени – отнять это время у кого-то другого.

На мгновение Элен забыла о Томасе и подумала об отце, о пустом доме без него, о том, как ей не хватало отцовской любви все эти годы.

– Но как же папа? – произнесла она, ужасаясь тому, что вообще решилась задать такой вопрос.

– Он был слишком болен, детка, – покачала головой Агнес. – Юный солдат, про которого ты рассказала, умер внезапно, а твой отец… его жизнь разрушалась долгое время. От него мало что осталось. И даже если бы я могла… я не стала бы его возвращать. Не таким способом.

– Но все же способ существует. Если мне удастся заменить жизнь Томаса чьей-то другой. – Она вытерла слезы, мысли лихорадочно скакали, крошечная искорка надежды вспыхнула во мраке. Девушка встала и начала ходить по комнате. – Кто-нибудь из твоих безнадежных пациентов. Или пациент больницы. Палаты переполнены полутрупами, которые мучаются от боли.

– Не выйдет, – вздохнула мать. – Жизнь в полном расцвете невозможно заменить той, которая уже угасает. Здесь нет баланса. Нужен человек, у которого есть время, здоровый и молодой, иначе даже пытаться бессмысленно. Но в любом случае возникнет сопротивление: жизнь вот так запросто не заберешь. Этот процесс в корне отличается от того, как мы помогаем уйти страждущим, находящимся в конце пути.

Но мысли Элен уже были на пляже Дьеппа, и она видела перед собой жестокое лицо Фогеля, похожего на крысу.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – вздохнула Агнес. – О немецких солдатах в госпитале и о людях, арестовавших твоего деда и посадивших в тюрьму твоих дядьев.

Элен подошла к окну и смотрела на темную улицу. Она боялась повернуться к матери, не хотела видеть осуждение в ее глазах.

– Я тебе никогда не рассказывала, – медленно сказала мать, – но ты должна знать. Твой дядя, Мэтью, мой младший брат, умер от лихорадки, когда был совсем маленький.

– Но Мэтью ведь жив, мама! – вскинулась дочь. – Он в тюрьме, в Германии!

Агнес подняла руку, призывая ее выслушать.

– Мне было десять, ему три. У него была самая прекрасная улыбка на свете, он обожал животных, часами ходил за отцом по грязи, здоровался с козами и свиньями. – Глаза у нее заблестели. – Потом он заболел и умер на руках у матери. Я была рядом. Но мама не смогла его отпустить. А кто смог бы? Она вернула Мэтью. Все получилось лишь потому, что смерть была внезапная, быстрая. И юный крепкий организм.

Элен села обратно за стол. Ни разу прежде она не видела у матери столько эмоций. Агнес всегда казалась непоколебимой скалой их семьи и города. Дочь даже думала, что она не способна на чувства. Лишь теперь Элен поняла, что Агнес просто хорошо умела их скрывать.

– В нашей деревне был мужчина, он жил один. И очень плохо относился к людям. А потом… он умер во сне. Неожиданная и странная была смерть – всего через несколько дней после того, как наша мама вернула Мэтью к жизни.

– Она его?..

– Не знаю, мама не говорила. Но Мэтью продолжал жить, хоть и не должен был. Мы с сестрами подозревали, что́ за этим кроется.

Элен положила ладонь на руку матери, понимая, как тяжело той говорить о семье. Агнес тосковала по родным, особенно по четырем старшим сестрам, с которыми у них была одна ноша: дар целительства.

– Но ведь это благословение, правда же? Твой брат остался с вами, потому что ему жить да жить. Он был совсем маленьким.

– Это было благословение, – грустно улыбнулась Агнес. – На какое-то время. Мать глаз с Мэтью не спускала. Она была счастлива, что он с ней. Но прошли годы, и в ней что-то изменилось. Сначала она изредка бывала будто не в себе. Постепенно становилось хуже, словно что-то грызло ее изнутри. Она никогда ничего не говорила, но начала худеть, ее мучила бессонница. Мама перестала работать целительницей. Когда мы все стали достаточно взрослыми и она увидела, что мы можем справиться без нее, она покончила с собой. Я нашла ее тело.

Элен кусала губы, в глазах щипало. Через некоторое время она сумела выговорить:

– Ты никогда не рассказывала мне…

– Конечно, не рассказывала. Зачем? Я хотела, чтобы мама наконец обрела покой. Чтобы ее помнили по добрым делам, а не по концу ее жизни. Но сейчас тебе нужно знать об этом, ведь перед тобой стоит выбор.

Элен ничего не видела сквозь слезы, но перед внутренним взором стояло лицо Томаса. Она только укрепилась в своем решении, несмотря на предупреждения матери. У бабушки все было иначе: она забрала жизнь обычного человека. А Фогель и ему подобные – это зло во плоти.

Слезы высохли. Элен обвела взглядом маленькую кухню, где провела так много счастливых дней детства, хватаясь за юбку матери, когда та делала масло или настойки. Малышкой она визжала от восторга, когда увядшие растения оживали в руках Агнес, распускаясь алыми, розовыми или голубыми цветами. Но сейчас пространство кухни начало сдвигаться, размываться по краям, словно уже становилось воспоминанием.

– Я привезла тебе, – Элен подбирала слова, которые могли бы удержать ее здесь и сейчас, – дневник твоей матери. Он у меня в саквояже. Не понадобился. И я оставлю его тебе, не буду брать с собой, когда поеду обратно.

– Я нарочно дала его тебе, – покачала головой Агнес. – Не на время, а чтобы ты хранила его всегда. Потому что он твой. Был твоим с того мгновения, когда ты родилась. Я просто держала записи у себя, пока ты не выросла.

Элен не могла в полной мере понять и принять слова матери, особенно с учетом ситуации в Руане, в монастыре, где каждая строчка записной книжки была бы подвергнута жесткому осуждению и гонению.

– Но твоя сестра Сесиль… Я рассказывала тебе, что она отрицает и запрещает наш дар.

Агнес приложила палец к губам дочери.

– Ты найдешь способ помогать людям тайно, когда никто не увидит. И ты поймешь, кто ты на самом деле, кем я всегда тебя видела и вижу.

Элен встала, подошла к матери и обняла ее сзади за плечи. Их головы склонились друг к другу в темноте.