— ЭТО Я ЕЁ УБИЛА! — выкрикнула я, заслоняя собой Фердинанда и зажмурив глаза.

Голос отразился эхом от стен, а из глаз хлынули слёзы.

Будто цунами воспоминаний — вчерашний день сплелся с признанием ведьмака, и то мерзкое чувство вернулось, заставляя слёзы катиться по щекам.

Констанция была сестрой Юлианны. И пусть не моей — всё равно стало гадко. Странное ощущение того, что мы с ней связаны, не покидало с того самого момента, как я ощутила её силу на поляне. Настоящее, пусть и не кровное, родство.

Когда эхо страшного признания растворилось под высокими сводами, вокруг стало слишком тихо. Или это только казалось — сердце слишком громко стучало в висках.

Разумом я понимала: поступила правильно, спасая дочерей Фредерика, но чувство вины было слишком острым — будто я предала кого-то родного.

Когда на талию легли горячие ладони, я вынырнула из круговорота гнетущих ощущений и поняла, что тихо рыдаю.

— Это я виновата… Нужно было попросить караган связать её или выбросить за стену, — снова всхлипнула я, а огромная ладонь ректора ласково провела по волосам, руша наспех собранную причёску.

Прижав меня к себе, Фердинанд уткнулся носом в мои волосы, пока его горячая рука продолжала блуждать по спине.

— Глупости, моя девочка. Ты ни в чём не виновата. Это всё глупости. Нож был в руках Фредерика. Ты не отвечаешь за гибель безумной ведьмы, — пытался он меня успокоить.

Помогало плохо.

Вчерашний ужас, сегодняшнее потрясение — и вся бравада храброй, хамоватой барышни рассыпалась, оголив ту самую напуганную Юлю.

— Это я попросила караган выбить у неё нож. Я практически собственноручно вручила его Фредерику. Если бы не я… — всхлипывала я, прижимаясь к принцу.

Горячая ладонь всё так же скользила по спине, пока я захлебывалась слезами. Откровения ведьмака словно сорвали клапан с моего терпения.

— Если бы не ты, погибли бы девочки. Даже нерожденная дочь Августы и сама она. Они не виноваты в том, что их отец Император, и не заслужили такой участи. Неважно, что ты просила – ты всё сделала правильно, — убеждал Фердинанд.

Но его слова тонули в потоке моих слёз, заставляя забыть и про схватку, и про Обитель, и про хитрого ведьмака.

Было плевать, что кто-то смотрит. Плевать на опасность.

Зелье, которым Фердинанд поил меня весь день, перестало действовать. Истерика нарастала: всхлипы переросли в подвывания.

А потом, неожиданно, за спиной раздался сдавленный голос того, о ком мы с чудищем уже успели забыть.

— Она не твоя сестра, — сухо, но отчётливо произнёс Таргос.

Кажется, мужчине надоело слушать вытьё поддельной дочери. Всего-то полчаса моих рыданий и немного надрывных подвываний — и вот, у Юлианны снова нет отца.

Я тихо хрюкнула от неожиданности и подняла взгляд на мужа, опасаясь, что это галлюцинация.

Нет. Судя по вопросительно вздернутой брови Фердинанда, ведьмак и вправду решил признаться, лишь бы прекратить мою истерику.

Что ж, метод эффективный. Хамство и истерика — похоже, одна из местных разновидностей пыток для мужчин.

И всё же, судя по плохо скрытому удивлению на лице принца-чудища, он сам не ожидал, что мои “приемы” произведут на Таргоса такой эффект.

Утирая слезы рукавом и нарочно игнорируя протянутый платок мужа, я посмотрела прямо на главу столичного клана.

— Вы врали убедительно… Я даже прониклась, — попыталась сказать как можно строже, но, судя по снисходительной улыбке Таргоса, вышло жалко.

Покачав головой, он протянул мне свой платок.

— Я не врал тебе, мое сокровище. Ты моя единственная родная дочь. Констанция – дочь моей супруги и моя названная, но не кровная дочь, — снова озвучил признание Таргос.

Вот такого не ждал даже Фердинанд. Осознав, что только что услышал, он снова встал рядом и крепко прижал меня к себе.

Если это правда, то неудивительно, что “папочка” тут же явился. Даже жалкая полукровка лучше, чем ничего.

Однако всё складывалось слишком гладко…

И как так вышло, что у Таргоса нет своих детей?

Судя по виду, ему уже давно за сорок, а может, и того больше.

Словно читая мысли по лицу, ведьмак вздохнул и спрятал так и не принятый платок в карман.

— После той ночи с Корой мне не хотелось связывать себя узами. А потом появилась Мальта и попросила защиты. Её муж погиб от рук бессердечного инквизитора, и единственным шансом спасти их от казни было провести обряд и признать девочку своей. Я вырастил её, но общей крови у нас нет, — поделился он весьма опасным секретом.

Судя по тому, как напряглись руки Фердинанда, он явно не ожидал подобной откровенности, а слова “бессердечный инквизитор” звучали как намек.

Прижав меня крепче, он снова выпустил магию, будто заметил неведомую мне угрозу.

Догадываться, какую именно, долго не пришлось.

Вместо ответных угроз и магии, Таргос лишь устало улыбнулся.

— Она моя дочь, принц Фердинанд. Я бы никогда не навредил этой девочке – и никому не позволю, — как-то глухо отозвался он.

Вот теперь до меня дошло.

Я — единственная наследница клана.

Единственная, кто сможет дать ему продолжение рода.

Жуткая мысль пронзила сознание: жалкая полукровка вдруг становилась слишком ценной.

И ещё страшнее было осознавать, что ведьмак знал мою тайну. А если вспомнить, что Моника — его сестра, то, возможно, и не одну. Он мог потребовать расплату. Или потребовать меня — в обмен на молчание.

Фердинанд это понимал. А я… я начинала задыхаться.

Как можно было выбраться из одной пропасти — и тут же ввалиться в другую?

— Я не хотела… но она не оставила мне выбора. Она пыталась навредить Лилис… и Харпер. Они совсем малышки. Я просто не могла не попытаться их защитить. Это же дети, а Констанция вела себя совсем безумно, — выдохнула я, пытаясь оправдаться и сдержать новую волну истерики.

Ведьмак устало вздохнул.

— Я знаю, девочка. Всё, что случилось с её отцом, потом поспешное замужество… Ее рассудок был плох в последнее время, а то, что Браяна лишили силы, окончательно её сломало. Ты не виновата. Она сама выбрала свою участь. Это просто не могло закончиться иначе, — неожиданно сказал он и, задержав взгляд на принце, медленно развернулся.

Мы с Фердинандом озадаченно наблюдали, как, ссутулившись, будто несет на плечах каменную плиту, Таргос медленно поплелся к выходу.

Вот так просто: объявил себя отцом Юлианны, попытался увести, потом едва не затеял драку из-за Констанции — и… ушёл.

Без крика, без угроз, без последнего слова.

Будто вся грозная маска слетела, оставив лишь усталого мужчину, которому вдруг стало всё равно.

— Что вообще это было? — шёпотом спросила я, когда дверь в Обитель гулко закрылась, будто ставя точку.

Фердинанд шумно выдохнул.

— А вот завтра я буду плавить мозг Илариону и всё узнаю, моя хорошая. А сейчас пойдем домой. На сегодня хватит сюрпризов, — слишком тихо ответил он.

Я уже почти ушла, но взгляд зацепился за стену, где погасли свечи-артефакты.

Яркий свет прятал странные картины, и только теперь стало видно: изображены на них вовсе не маги.

Инициация — та самая, о которой говорил Фердинанд.

А ещё — история, которую он так и не рассказал.

— Ты так и не поведал историю про ведьм, — напомнила я, не отрываясь от изображений.

Проследив за моими глазами, принц устало улыбнулся.

— Завтра, сладкая. Всё завтра. Ещё одну стычку с желающими тебя украсть я сегодня не выдержу, — выдохнул он, уводя меня к боковому входу.

Безопасность Обители во время нашего обряда должен был обеспечить Иларион, и, судя по тому, как легко сюда вошел и вышел Таргос, завтра Главного Инквизитора ждёт очень занимательный разговор.

Но судьба Главного Инквизитора меня мало беспокоила, а вот за окончательно испорченную и без того неидеальную свадьбу было обидно.

Вдвойне обидно из-за платья, которое зря помялось на алтаре и которое никто так и не увидит.

Словно прочитав мои мысли, Фердинанд коснулся губами плеча.

— Августа скоро родит. А значит, на наш приём ты сможешь надеть настолько яркое платье, насколько захочешь, сладкая. А я потом с радостью с тебя его сниму – в нашу официальную первую брачную ночь, — попытался он меня утешить.

Что ж, даже возможность щегольнуть в наряде попугая не поднимала мне настроение. Зато взгляд всё чаще тянулся к кулону на шее.

Хотелось выключиться и проснуться уже утром. А ещё лучше — выпить какое-нибудь зелье, чтобы стереть вчерашний день из памяти.

Размышляя, стоит ли активировать кулон или попытаться уснуть без него, я пропустила всю дорогу до Академии и очнулась только от ощущения горячих губ на шее.

Мой теперь уже полноправный муж стоял без своего костюма, в небрежно распахнутой белой рубашке и уверенно расстёгивал мой корсет.

— Прости, сегодня на супружеский долг у меня сил не осталось, — предупредила я принца, ловко развязывающего шнуровку.

Фердинанд хмыкнул.

— Официально мы будем женаты только после того, как об этом объявит Император, сладкая. Сегодня я сделал так, чтобы тебя никто не украл до нашей свадьбы. Так что с супружеским долгом придётся немного потерпеть, — довольно заявил он.

В первое мгновение у меня это вызвало облегчение, а потом горячая рука скользнула по обнаженной коже, и внизу отозвалось предательским всплеском желания.

— Это что же, мы будем ждать несколько месяцев? — на всякий случай уточнила я.

Чудище довольно хмыкнул.

— Ну что ты, жена. Если потребуешь близости до объявления – разве смогу я тебе отказать? — самонадеянно протянул он, стянул рубашку и слишком медленно направился в ванну.

Слишком медленно, нарочито, с той ленивой грацией хищника, которому приятно наблюдать за моей реакцией.

Я проводила взглядом широкую спину, по коже пробежала дрожь — и в голове нарисовалась картинка: как это чудище так же мучительно-медленно стянет брюки… и всё, что под ними.

Я резко мотнула головой, пытаясь прогнать наваждение. Я не Юлианна.

Хотя тело, молодое и упрямое, и бушующие гормоны всё время пытались убедить в обратном.

Даже после всего, что произошло, после сложных дней и кошмаров, его умелые прикосновения оставляли во мне слишком явный отклик. И это бесило.

Бесило до дрожи.

А ещё больше раздражало, что он об этом прекрасно знал.

— Наглый гад… зато красивый, — тихо буркнула я себе под нос и рухнула на кровать.

Думать о том, как сбить спесь с этого самоуверенного принца, я буду потом. А сейчас хотелось только одного — спать.

***

Еще задолго до распада Лисандии ведьмы ничем не отличались от магов. Ковены были лишь формальностью, а в остальном — в городах и посёлках легко можно было встретить смешанные пары.

Даже в Совете Императора заседали несколько влиятельных ведьмаков.

И, по мнению магов, именно это и стало роковой ошибкой правителя.

Слишком близко к трону, слишком много власти. Но всё ещё недостаточно.

Попытка потянуться к самому трону и закрепить своё влияние была лишь делом времени.

Сначала несколько северных ковенов объединились, чтобы потребовать у столицы больше золота для сурового Севера. Император, посоветовавшись с верными советниками-ведьмаками, уступил. Мол, земли пустуют, условия тяжёлые — а так и людям польза, и казна оживёт.

Это стало началом.

Север сделали особым регионом, а каждый, кто соглашался там поселиться, получал пособие из императорской сокровищницы: на дом, а потом — ежегодно, на развитие земель.

Караванами со всех уголков Лисандии туда тянулись магтелеги с товарами, едой и инструментами.

И, как ни странно, именно ведьмы охотнее остальных оседали в суровых краях.

Они умели договариваться с растениями, вызывать зверей, заставлять прорастать то, что веками не росло, и оживлять землю, где столетиями царила пустота.

Чем быстрее развивался Север, тем больше слухов ходило о ведьмах.

Император забеспокоился слишком поздно — когда весь край уже объединился под предводительством одного ведьмака, Родалона.

Так появился ковен северных ведьм.

— Фер, ты мне всю подноготную рассказывать собрался? — не выдержала я, возмущенно перебив. — Это я читала. Родалон первым предложил разделение империи.

За это наглое вмешательство в суровый и мрачный рассказ я получила поцелуй в волосы.

Первое утро супружеской жизни началось вовсе не с романтики.

Учитывая, что моим “новым папочкой” оказался глава столичного ковена, чудище решило устроить утреннюю лекцию.

Хорошо хоть завтраком меня накормили, а не только пересказами учебников.

Но, судя по хмурому выражению Фердинанда, моё ворчание, что “книги было достаточно”, его ни капли не убедило.

— Я не знаю, что задумал Таргос, но он ушёл не потому, что отступил. Он ушёл думать, как заполучить последнюю наследницу северных ведьм. Пусть и полукровку, но единственную, кто сможет подарить ему внука, — повторил свои нравоучения принц.

Ну да-ну да.

Это я уже слышала, когда пыталась намекнуть, что утром муж жену должен соблазнять, а не пугать страшилками.

И тут меня ткнули носом в самое неприятное:

— Я же просил не говорить, что ты была на поляне. И уж тем более не упоминать, что помогла Фредерику разделаться с ведьмой. А учитывая, что Моника знает, кто ты, – это было вдвойне безрассудно, — рыкнул он, застегивая рубашку.

Ни тебе “доброе утро, жена”, ни намека на романтику.

Обидно. Но, если честно, после утреннего “привета” от Императора стоило ожидать чего-то подобного. Фредерик тоже узнал, кто мой “папочка”, и, похоже, радости это ему не прибавило.

Единственное, что грело, — помилование. Уже подписанное и надежно спрятанное в укромном месте. После этого они могут сколько угодно давиться ядом.

— Ладно. Рассказывай. Что там за “падение”? И почему после него ведьмы оказались в немилости на десятки поколений? — спросила я.

— Вопрос не в том “почему?”, Юля. Вопрос – “как?”, — хмуро отозвался Фердинанд.

Он откинулся на спинку стула и продолжил с видом мученика, будто собирался читать проповедь. И оказалось, что “как?” действительно важнее.

Если не вдаваться в лишние детали: ведьмы не просто хотели править Лисандией — они попытались полностью подчинить магов. Во всех смыслах.

То самое заклинание, которое я всё ещё должна выудить у Моники. То, с помощью которого нас с Юлианной обменяли местами, — может быть куда опаснее, чем кажется. Особенно в руках жадного до власти ведьмака.

Родалон не просто призывал захватчиков — он тянул блуждающие души: без собственного сознания, полностью подвластные его воле.

Если бы не Академия в Вернегарде и устойчивость менталистов к чарам ведьм, от магов остались бы пустые оболочки: армия марионеток на службе у темного ведьмака.

Но инквизиторы, обладающие странной, страшной магией, оказались единственными, кто смог дать отпор марионеткам Родалона — и освободили Империю от захватчиков.

Маги, конечно, не упустили шанс и воспользовались идеей ведьмака отделить Север от Юга, но это уже другая, менее кровавая история.

Выслушав рассказ Фердинанда, я поежилась.

— Жуть какая, — обхватила себя руками, тут же ощутив горячее прикосновение принца.

— Это прошлое, о котором не принято говорить. Большинство приняли новые порядки. Почти все, опасаясь повторить участь клана северных ведьм, — произнес он, поднимая меня с кресла и усаживая к себе на колени.

— Кажется, я не хочу знать, какую именно участь, — шёпотом сказала я, прижимаясь к груди своего чудища.

Стало зябко и жутко. Неудивительно, что об этом не пишут в книгах. На месте магов и ведьм я бы тоже ограничилась обтекаемыми фразами, стараясь забыть страшный и позорный период истории.

Но Фердинанд собирался рассказать всё. То ли чтобы напугать и показать, почему доверять новому папочке и Монике не стоит; то ли чтобы закрыть тему и больше к ней не возвращаться.

— Почти всех ведьм из северного клана казнили, как и всех потомков Родалона, — всё же озвучил он.

Я не стала скрывать удивления:

— Почему “почти”, а не “всех”?

Если темный ведьмак изменил заклинание так, что работает оно только с его кровью, — почему не уничтожить всех носителей?

Жестоко? Но не более жестоко, чем превращать магов в бездушных кукол.

Ответ Фердинанда меня не особо удивил, скорее кое-что прояснил:

— У него были бастарды. Полукровки, чью магию практически невозможно вовремя обнаружить. Именно поэтому они, как и захватчики, считаются особо опасными.

Что ж, старая ошибка одного жадного до власти существа обернулась тем, что за неё платят все последующие поколения. Но даже понимая, что захватчиков и полукровок казнили “не просто так”, менее варварским это решение не стало.

Зато после всей этой истории возник другой вопрос:

— А как же такие, как я? Меня вытянули сюда насильно, — спросила, тут же вспоминая ещё одну, казалось бы, несущественную раньше деталь. — И вообще, что будет со мной теперь, когда стало известно, кто отец Юлианны? Помилование же не отменят? — последний вопрос я почти простонала.

В жизни Юлианны хоть что-то когда-нибудь будет как нужно, а не задом наперёд?

И смогу ли я хоть чуть-чуть пожить спокойно — без пакостей и сюрпризов?

Судя по грустной улыбке Фердинанда, вряд ли.

— Нет, сладкая, помилование никто не отменит. Я за этим прослежу, — попытался утешить он.

Почему “попытался”?

Потому что уверенности в его глазах я не увидела. Усталость — да, знакомую до боли. Да уж, женился так женился.

Или он уже предчувствовал новый список требований Фредерика?

— По поводу Таргоса… — продолжил он, на мгновение замялся, потом прижал меня крепче. — Я рад, что выяснилось это только сейчас. Если бы Фредерик знал, чья ты дочь, договориться было бы куда сложнее, — тихо произнёс принц, коснувшись губами моего уха.

Да ну, хоть тут повезло. Или почти…

— А ты? — решила уточнить. — Снова будешь смотреть на меня так, будто ждёшь нож в спину, когда я не вижу? — попыталась выдать за шутку, хотя внутри всё сжалось.

И ещё сильнее напрягло то, что он не ответил сразу.

Некоторое время всматривался в мои глаза, будто всерьёз решая: изменилось ли что-то с появлением “папочки” — или нет.

Потом уткнулся носом в шею и начал покрывать её поцелуями.

— Ты моя сладкая девочка. Кто именно дал жизнь Юлианне больше не имеет значения. Её нет. Теперь – только ты, и вы совершенно разные.

С этими словами я выдохнула, развернулась и, игнорируя попытку поцеловать, уткнулась носом в шею Фердинанда.

В этот момент хотелось не страсти — чего-то другого, давно забытого и призрачного. И я точно знала, что хочу услышать.

— Прозвучало почти как признание в чувствах, — намекнула чудищу, что туманных признаний больше недостаточно.

Но и это не сработало.

Фердинанд тихо хмыкнул и отстранился:

— Для всего есть время и есть не время, сладкая, — невозмутимо ответил он, спустил меня с рук и явно собрался уходить.

Вот это уже была не просто наглость — откровенное издевательство.

— И что же за "правильное время", чтобы выдавить из себя нечто большее, чем "ты моя"? — не скрывая разочарования, спросила я у этого наглого гада.

— У нас не принято разбрасываться признаниями. Это нечто интимное и только для редких моментов близости, — уверенно заявил этот бесчувственный сухарь.

— А у нас не принято заменять "я тебя люблю" на "я тебя желаю", "ты моя" и прочую собственническую чушь, — передразнивая, рычала на мужчину, пытаясь прожечь взглядом.

Нет, он меня точно доведёт — выучу проклятье и буду на нём испытывать. Авось что-то да сработает.

Но чудище моего гнева не боялось. Осмотрел меня, как овчарка лающего пекинеса, и уверенно надел пиджак.

— Милая, но от тебя я даже такого не слышал, — искренне удивился этот болван.

И вид такой спокойный — так и хотелось запустить в него пустым подносом с чашками.

Конечно, не слышал.

Мне что, признаваться ему в любви в процессе ожидания казни, на допросе у инквизитора или после того, как спасала от его бывшей его же племянниц?

Понимая, что ещё пара таких фраз и к Императору на рандеву ректор явится с фингалом или расцарапанным лицом, я решила ретироваться:

— И не услышишь! Потому что ты наглое самодовольное чудище, а я иду в лаборатории за учебниками, — встала, тряхнула волосами и пошагала к лестнице.

Чувствовала себя обиженным ребёнком. И главное — хотела промолчать, но слова сами рвались наружу.

Нет, с этими истериками двадцатилетней влюблённой глупышки определённо нужно что-то делать. Юлия Андреевна я или кто...