Совсем недавно в этом погребе лежало тело Ирвина Уолтерса, и вот его место заняла Мэри Везер. Глаза её кто-то закрыл, и она больше не смотрела на мир, ставший для неё жестоким, пустым стеклянным взглядом. Граф Эррингтон, как и намеревался, спустился в погреб первым. Марта Гофорд была права – на длинном столе, появившемся здесь для Ирвина, но оказавшемся чересчур востребованным, и вправду лежала горничная Розамунд.

Зеркальник уже видел нечто подобное, когда ещё мог странствовать между зеркалами. Как-то он заглянул в комнату, где на полу лежал человек, умер тот, по-видимому давно, однако тело его долго не находили, и оно усохло. Но и его глазницы были пусты, в то время как у Мэри Везер глазные яблоки никуда не делись. Возможно, врач мог бы что-то прояснить, но отчего-то не верилось, что доктор Эндрюс, за которым конечно-же послали, сумеет не то что другим рассказать, что с ней произошло, но и сам разобраться.

Майкл с сочувствием посмотрел на ту, что совсем недавно была полна жизни, на ту, о ком так горевала его жена. Вздохнув, он вышел из погреба и сказал ожидавшей его снаружи жене:

– Идём, если ты готова.

Розамунд глубоко вдохнула, выдохнула и кивнула. Под руку с мужем они спустились в погреб и подошли к столу.

– Она, – сглотнув, произнесла графиня, до последнего надеявшаяся, что слуги ошиблись. – Это Мэри. Моя бедняжка Мэри…

– Пойдём назад, дорогая, – поддерживая жену за плечи, Майкл осторожно повернул её к выходу. – Я думаю, хватит.

Возражений не последовало, и он увёл Розамунд подальше от холодного, неприветливого места, навсегда омрачённого смертью. Несколько раз графиня оступилась, и Майкл подхватил её на руки и унёс в спальню – у Розамунд не осталось сил, чтобы думать о приличиях.

Граф хотел было уложить жену на постель, но Розамунд воспротивилась, и тогда он усадил её в кресло. Затем он вызвал Долли и попросил принести горячего чаю. Вопреки обыкновению, служанка ничего не сказала, а лишь молча выслушала указания и поторопилась их выполнить.

– Ты как? – спросил Майкл, присев на корточки перед супругой и заглянул ей в глаза.

– Могло быть и лучше, – слабо улыбнулась она. – Я думала, что я сильнее.

– Ты очень сильная! – возразил граф. Он взял её ледяную ладонь, поцеловал её тыльную сторону, и прижался к ней щекой, согревая. – Я видел много смертей, я видел, как по-разному люди себя ведут, когда сталкиваются с мертвецами. Особенно с теми, кого любили. Ты сильная, Роза, поверь мне.

Ответить она ничего не успела, потому что вернулась Долли и принесла большой поднос, где, помимо чая, на тарелке высокой горкой громоздились крошечные булочки, а в розетке рядом источал умопомрачительный аромат клубничный джем.

– Миссис Гастингс просила сказать, что Её Светлости нужно съесть что-нибудь сладенькое, – пояснила горничная, указывая на булочки и джем.

– Спасибо, Долли, – улыбнулась ей Розамунд. – И передай, пожалуйста, мою благодарность миссис Гастингс.

– Я тебя потом снова позову, – добавил Майкл. – Поможешь Её Светлости принять ванну.

– Слушаюсь, милорд!

Граф и графиня снова остались вдвоём. Майкл разлил чай по чашкам и вручил одну Розамунд, потом он разрезал тёплую булочку пополам, щедро намазал её джемом, соединил обе половинки и тоже отдал её жене.

Сперва графине казалось, что она не съест ни кусочка, но голод и усталость сделали своё дело, и вскоре на пару с графом они расправились с горой булочек, от чая тоже не осталось ни капельки.

О Мэри они совсем не говорили, да и сказать было нечего – как объяснить то, что с ней случилось, никто из них не мог. Потом Майкл, как и говорил, дёрнул за шнур, вызывая Долли, и та вскорости явилась, а за её спиной стоял лакей, державший два ведра, наполненных горячей водой.

Когда ванна была готова, Майкл ушёл к себе, чтобы не мешать купанию жены. Сам он тоже наскоро помылся, переоделся и вновь покинул комнату, чтобы ещё раз переговорить с секретарём как с самым надёжным источником информации – все остальные сбивались в рассказах, эмоции переполняли их, а Майлз всегда говорил сухо, кратко и по существу.

Разговор их состоялся в кабинете, но ничего нового не принёс. А приезд доктора Эндрюса и вовсе внёс сумятицу.

Совершенно трезвый – миссис Гастингс по праву могла собой гордиться, – он глазам своим не поверил, когда осматривал труп.

– Быть того не может! – докладывал он потом в кабинете у графа. – Тело высохло, а глаза, как будто она только-только умерла! Не бывает такого! Я даже понять не могу, когда хотя бы приблизительно наступила смерть! Я вам говорю, Ваша Светлость, это чертовщина какая-то! Надо не меня, а пастора звать! – Доктор Эндрюс покосился на графин с бренди, весь покрылся по́том, но смолчал. Ещё одного «свидания» с миссис Гастингс он не выдержит. – Ваша Светлость, честно вам скажу, я ничего не понимаю. На насильственную смерть не похоже. Разве что на смерть от голода, но не могла горничная так высохнуть! Не так быстро! И эти её глаза!.. – Он вновь вперил взгляд в бренди и схватил себя за горло, чтобы скрыть глотание. – Мой вам совет: поскорее зовите пастора и хороните её.

После разговора Майкл отпустил доктора Эндрюса, не забыв к обычной его плате добавить немного сверху. Секретарь неодобрительно поджал губы, но отсчитал столько, сколько было велено.

Когда доктор ушёл, граф уронил голову в ладони и застонал.

– Я не знаю, что делать! Майлз, – он поднял глаза на секретаря, ожидавшего дальнейших распоряжений, – что делать? Может, констебля позвать?

– Если позволите, – мистер Атткинс поправил очки, – я бы посоветовал всё же послать за пастором. Констебль уж точно ничего не сделает, раз доктор сказал, что Мэри Везер никто не убивал.

– Да, пожалуй, ты прав. Так и сделаем.

В приходскую церковь отправили гонца, и тот возвратился с новостью, что пастор прибудет в Эррингтон-парк рано поутру. Так что горничной предстояло провести ночь в погребе. Впрочем, ей определённо было всё равно.

А вечером, когда слуги убирали посуду после ужина, нашлось и пропавшее одновременно с Мэри Везер столовое серебро. Его сунули не в тот ящик, да ещё сверху кто-то из служанок умудрился положить скатерть. Однако, кто именно это сделал, никто так и не признался.