Кристоф Драгонийский

Я чувствовал драконий огонь рядом сильнее, чем сталь на запястьях. Морлан стоял слишком близко, и от его фигуры будто падала тень на весь зал. Даже Торн, который всегда не мог держать язык за зубами, замолчал. В его взгляде ещё горела ненависть, но слова застряли. Остальные тоже молчали, и это молчание было тяжелее любой ругани.

Я медленно повернул голову, вцепившись пальцами в холодное железо оков, и процедил:

— Ты ответишь за всё это.

Дядя даже не вздрогнул. Усмешка скользнула по его лицу так легко, будто я сказал что-то незначительное.

— Громкие фразы, племянничек, — произнёс он тихо, но так, чтобы я слышал каждую каплю яда. — И что с них толку?

Я сжал зубы.

— Что тебе нужно? — выдохнул, сам удивляясь, насколько глухо прозвучал мой голос. — Корона? Власть? Или это предательство ради самого предательства?

Его глаза сузились, и в них не было ни сожаления, ни сомнений — только холодный расчет.

— Мне нужно то, чего не хватало твоему отцу. Решимость. Он всегда колебался, всегда пытался сохранить всех, даже врагов. Ты в этом похож на него. А я не собираюсь стоять в тени чужой слабости.

Я едва не рванул вперёд, цепи врезались в кожу, но боль только подлила масла в огонь.

— Ты предал императора, — сказал я тихо, чувствуя, как каждое слово режет изнутри. — Ты предал своего брата. Ты предал саму кровь, к которой принадлежишь.

На его лице мелькнуло что-то похожее на презрение.

— Род выстоит. Но только с тем, кто способен вести за собой. И это точно не Калеб.

Эти слова обрушились на меня сильнее, чем любой удар. Но я промолчал, а вот Торн неожиданно сорвался первым.

— Тварь! — его голос гулко ударил о стены. — Ты перечеркнул всё! Клятвы, память, доверие! Думаешь, хоть один из нас встанет за тобой? Да мы скорее сгорим, чем примем твоё лидерство!

Морлан повернулся к нему неторопливо и с ленивым презрением.

— Снова пустой лай. Ты всегда был голосом Калеба, его верным псом. Но хозяин твой устал, и поводок давно валяется в пыли.

— Ты держишь не поводок, а петлю, — вырвалось у меня. — И она затянется и на твоей шее.

Его усмешка стала шире.

— Ошибаешься, Крис. Я держу то, что мне принадлежит. Больше ни брат, ни его сомнения не встанут у меня на пути. Я тот, кто решится.

Цепи снова натянулись, когда я сжал кулаки, но боль уже не имела значения.

— Это не решимость. Это жажда власти. Ты принадлежишь только себе.

Морлан наклонился чуть ближе, и его голос стал тише, почти ласковым:

— Верно. Я принадлежу только себе. И если у тебя хватит ума, ты поймёшь, что место рядом со мной куда выгоднее, чем цепи рядом с ними.

Он смотрел прямо мне в глаза, и я понял: дядя не блефовал. Он действительно верил, что может меня переманить.

В груди всё сжалось так сильно, что я не заметил, как сорвался на крик.

— Я не пойду против отца! — слова вырвались, будто раскалённый металл. — Каким бы он ни был, какие бы у нас ни были отношения, но я его никогда не предам! Никогда!

Я видел, как цепи вспыхнули от рывка, врезаясь глубже в кожу, но мне было всё равно.

— Это не про трон, — продолжал, чувствуя, как в горле першит от напряжения. — Не про власть или будущие игры. До них ещё нужно дожить. Просто он мой отец. Он — наш император. И я никогда не стану тем, кем стал ты.

Морлан смотрел спокойно, даже слишком спокойно, будто моё возмущение его лишь развлекало. Усмешка скользнула по его губам, и дядя тихо и почти устало произнёс:

— Дурак. Так и умрёшь глупым мальчишкой.

И от этой тишины после его слов стало куда холоднее, чем от любого крика. Я не успел ни вдохнуть, ни отвести взгляд. Всё произошло слишком быстро. Рывок. Вспышка. И острая боль пронзила тело мгновенно, так, что на миг я ослеп, и весь мир сузился до одного — жгучего огня под рёбрами. Воздух вырвался из груди хрипом, ноги подкосились, и я повалился на колени, вцепившись в цепи так, будто они могли удержать меня на поверхности.

— КРИСТОФ! — крик Торна ударил, как гром, полный ярости и отчаяния. Помощник моего отца рванул вперёд, забыв про оковы, и его глаза полыхнули таким светом, что я не сомневался — ещё миг, и он бы сожрал всех, кто стоял рядом.

Но руны на цепях вспыхнули ярче, и его отбросило назад, в стену.

Лиандра всхлипнула едва слышно, будто не веря в происходящее. Я поднял глаза и увидел её застывшее в шоке лицо. Во взгляде девушки читалась не только боль за меня, но и ужас — осознание того, что предательство Морлана окончательное и бесповоротное.

А дядя стоял надо мной, и в его глазах не было ни сомнений, ни сожаления. Только холодная решимость.

Его пальцы сомкнулись на моём горле резко, будто хищник наконец-то получил возможность вонзить когти в добычу, и мир в один миг сузился до этой хватки — беспощадной и холодной, рвущей дыхание на куски. Воздух не желал возвращаться в лёгкие, грудь сдавило так, что каждое сердечное сокращение отзывалось ударом молота в висках, а в глазах поплыли тени, мешая различить лица вокруг. Я пытался дёрнуться, вырваться хоть на шаг, но цепи впивались глубже, не давая мне ни малейшего шанса, и тогда я почувствовал не только своё отчаяние.

В этой своей боли я был не один.

Алисандра. Её страх обрушился на меня, словно ледяной поток, и я захлебнулся им сильнее, чем собственными страданиями. Принцесса ощущала всё — каждое сжатие, каждую вспышку огня в лёгких, каждый миг удушья, и самое страшное — она пыталась забрать это себе, вытянуть на себя мою агонию, словно готова была поделить каждую каплю боли, лишь бы я не рухнул. Я буквально чувствовал, как нить между нами пульсирует и содрогается, как её хрупкое тело принимает на себя то, что должно было остаться моим.

— Нет… — хрип сорвался с моих губ едва различимый под рукой Морлана, и в нём было не сопротивление, а мольба.

Паника ударила в голову сильнее удушья, потому что я понял: если враг добьёт меня, девушка падёт вместе со мной. Нить не даст нам разойтись, не даст одному уйти, а другому остаться. Это капкан, и капкан двоих.

Только не она. Только не принцесска. Пусть сожгут меня, пусть изорвут в клочья, пусть сотрёт в пыль всё, что есть — но не её.

Я захрипел, пытаясь уцепиться за хоть какую-то мысль, но внутри взорвался крик — не голос, а оглушительный, рвущий всё изнутри вопль:

Вы говорили — эта связь обоюдна! Так заберите её! Разорвите! Сейчас! Чёртова магия, слышишь?! Разорви нить, убей меня, но не тронь её!

Нить содрогалась, словно струна, натянутая до предела, готовая лопнуть, вибрировала в каждом нерве, в каждой клетке, но вместо разрыва я ощущал обратное: она крепла, впивалась в меня ещё сильнее, и вместе с моим отчаянием в неё текло её собственное, сплетаясь так, что мы уже не разделяли, где чья боль.

Я срывался, горел, задыхался, но понимал — моя Алисанда держит меня так же, как я её, и если я не выдержу, мы рухнем оба.

Алисандра

Я видела, как дядя Малкольм холодно и деловито что-то обсуждает с остальными заговорщиками, как его плечи не дрогнули от крика и крови, когда стражники потащили своего раненного собрата, словно мешок с картошкой. Как улыбка на его губах была ровной, словно полоска стали — и мне захотелось вырвать её с лица руками. Но мысли всё равно возвращались к Кристофу. Я чувствовала его эмоции. Это была не просто догадка: через нить приходили обрывки, вспышки шока, жгучей боли, паники, а где-то позади всего этого — старая, привычная стена, попытка закрытьсям и не давать мне узнать. Он пытался меня оградить. И мы ещё поговорим об этом потом, когда время будет подходящее.

А сейчас времени не было. Паника — чужая и моя одновременно — требовала действий. Отчаянье — роскошь, которой нельзя было давать хода. Я оглянулась. Зал стал лабиринтом теней и светоотражений: пустые ряды кресел, опрокинутые столы, металлический блеск цепей, кольца магов у входа, лица — одни в страхе, другие в предвкушении власти. Выходы? Одна дверь, через которую уводили гостей, всё ещё была открыта, но стражи перегородили путь; боковые — заняты слугами; окна — высокие и узкие, к ним не подберёшься. И везде — магия, руны, линии, скованные чарами. Казалось, сам зал сжал зубы и не выпускал никого наружу.

Но у меня всё ещё была моя магия и браслет. Он ещё сидел на запястье: холодный, но живой, с узором, который едва мерцал. Я вспомнила слова из прочитанных мною ранее трактатов, и в голове мелькнула мысль — может, стоит проверить, на что способен этот артефакт? Может, он не просто печать, а ключ, который откроет то, что остальные заперли? Сердце подсказывало рискнуть, а разум — проявить осторожность. Я не хотела ронять надежду, но и не планировала действовать вслепую.

Я собрала волю в кулак и попыталась сосредоточиться, стать точкой, через которую пройдёт намерение. Я коснулась браслета пальцами, ощутив холод металла, и вдруг — резкая, словно удар кинжала, боль пронзила моё сознание. Она не была просто физической: это был взрыв света и тёмной боли одновременно, как будто кто-то внутри меня выжигал алмазом сердце. И тут же острый звук зазвенел в ушах, во рту я почувствовала вкус металла и пепла, а в висках забарабанила кровь.

Я дернулась, инстинктивно сжав ладони в кулак, ноги подкосились, и мир вокруг меня растаял в вихре цветов и голосов, но одним тонким шилом в этой вихре скользнул голос: Кристоф. Его крик, молитва, а быть может и проклятье — не разобрать, но в нём была вся его ярость и вся его мольба. Его боль прошила меня насквозь, и я поняла вдруг: мы не просто связаны — сейчас мы одна пульсирующая рана. И каждое его дыхание отзывалось во мне эхом.

Я попыталась удержать сознание, сосредоточиться, выжать из боли смысл, но мир начал вязнуть, а тени вокруг сгущались. Рука с браслетом непроизвольно сжалась — металл под пальцами запульсировал, будто ответил на мою просьбу, но ответ этот был не тёплым и обнадёживающим: он резал. Я почувствовала, как вокруг меня магический контур дёрнулся, руны вспыхнули, и на мгновение весь зал будто покачнулся, словно сама магия вздохнула и застонала.

Я видела отца, и в то же время его лица будто не существовало — только свет пятен и звук, растекающийся по краю сознания. Он держал меня на руках, тряс, просил, шептал моё имя, но слова не доходили. Они сыпались на меня, словно осколки льда, скользили по коже и рассыпались. Дыхание не приходило, грудь сдавило — и в этой тишине, где всё было как за стеклом, вдруг проснулась другая стихия.

Резкий белый свет, как вспышка молнии в ясный день, пронзил мир и выжёг из него привычные очертания. Потом — жара: не уютное тепло, а огонь, растекающийся под кожей, поднимающийся изнутри. Он плыл по венам, словно расплавленный металл, и каждый вздох отдавался ударом. Казалось, что всё вокруг плавится: камень, ткань, чары — и я вместе с ними. Я плавилась, и это было страшно и странно в одно и то же мгновение.

Браслет завибрировал на руке, будто в нём проснулось сердце. А затем я почувствовала, как по нему поползла трещина. И спустя всего мгновение холодный обруч лопнул, слетая с запястья.

Маги вокруг меня замерли, их лица исказились испугом, словно тени перед внезапным светом. Малкольм вздрогнул — его глаза, всегда холодные, выдали растерянность, тонкую трещину в маске уверенности. Именно так моя боль перековалась в силу. Страх, ещё недавно ледяной, растаял под волной раскалённой решимости, что текла от груди к пальцам и корням волос. Тяжёлая, плотная мощь наполнила меня, будто кто-то повернул рубильник, и вместо ужаса моё сознание заполнилось решимостью.

— «Держись, Крис», — забилась в моей голове мысль. — «Я спасу тебя», — Одна часть меня ещё задыхалась, цепляясь за боль, а другая расправляла крылья, готовясь взлететь.

Давление росло, но не сдавливало — оно собирало меня в точку, в раскалённый центр. Мысли выстроились, а страх отступил, как зверь, почуявший охотника. И в этот момент странная сила потекла по венам. Я словно бы стала остриём невиданного доселе оружия. Дыхание выровнялось, а сердце забилось ровно, будто молот кузнеца. Я думала о Кристофе — о его лице, его дыхании, — и сила рвалась к нему, чтобы оттолкнуть угрозу, вырвать его из лап предателей.

Руны дрогнули, свет в зале сжался, а маги умолкли, понимая, что их заклинания на меня не действуют. Магические линии заколебались, будто под ударом невидимого ветра. И я приняла их удар, сжав энергию в кулак, и отшвырнула, словно кинжал, летящий к сердцу.

Всё свелось к одному простому действию: защити и ответь.

Я подняла голову, встретив ошарашенный взгляд Малкольма. Его стальная улыбка исчезла, сменившись тенью тревоги. И в этот момент мой голос прозвучал ровно, но в нём звенела настоящая сила:

— Сюрприз, дорогой наставник. Ты кое-чего не знал.

Это был не вызов. Это был приговор. Энергия обернулась бронёй на плечах и клинком в руках. Я не кричала — мир сам услышал мою волю.

Кристоф Драгонийский

Магия била в меня, словно огненный клинок, выжигая воздух из лёгких. Каждый выдох отдавался болью. Пламя моего дяди атаковал внезапно, будто мне что-то раскалённое вбили в грудь. Дыхание тут же стало тяжёлым, а грудь сжалась так сильно, что казалось, ребра треснут. Каждый вдох был пыткой: лёгкие наполнялись жаром, воздух горчил, а в горле застревало стекло. Я задыхался, и мир вокруг скользил к чёрной рамке тьмы.

Морлан стоял прямо надо мной, и его лицо было пустым, как у человека, которому давно уже было плевать на собственную семью. Я чувствовал, как в воздухе плавились руны и знаки, слышал шепот слов, направленный прямо в моё сердце. Он хотел не просто сломать меня — он хотел выжечь изнутри.

И именно поэтому я инстинктивно попытался прикрыть Алисандру. Закрыть свои чувства и мысли, как дверцей, чтобы не пускать её в этот ад, не давать девушке почувствовать мою боль. Я знал: её сила — оружие, и если малышка пустит его в ход,это всё может плохо обернуться как для окружающих, так и для неё самой. Принцесска может выжечь себя, и в этой мысли был весь мой страх.

Но сказать было легче, чем сделать это. Магия Морлана не давала мне ни секунды на подготовку: её поток сыпался снова и снова, будто он поливал меня кислотой. Я минимизировал все мысли в голове, пытаясь загнать боль в одну клетку, как нас когда-то учили, и держать рану на свету, ведь меньше пространства — это значит меньше шансов "опухоли" распространиться. Дышать становилось всё труднее. Сердце билось в груди, словно сумасшедшее, а кровь звенела в ушах.

И тут неожиданное ощущение, будто мою плотину страданий прорвало.

Неожиданно через нашу связующую нить пришёл импульс: сначала тонкий, как прикосновение пальца, потом набирающий силу, словно удар лопнувшей волны. Это была Алисандра. Её страх ворвался в меня, и это не была пустая паника. Чувство было плотным и почти осязаемым, а вместе с ним меня наполнила и её воля: девушка тянула мою боль, пыталась взять её на себя.

Но я же не просил... Я не просил её об этом!

Вот только принцесска ворвалась в моё пространство, даже не спросив, и перетянула часть огня на себя. Я почувствовал, как моя агония разделилась, и в этот миг мне стало страшно.

Я вспомнил слова Легария теперь не как попытку объяснить свои действия, а как предупреждение: «В их семье сила — не игрушка. Она пожирала тех, кто был слаб». Я понял, почему он звучал так плотно и так тяжело: та сила, что течёт в Алисандре, не просто стихия. Это наследие, древний механизм, что поднимает и ломает. Я слышал, что мать Алисандры пострадала из-за этой магии внутри. И это знание было словно холодный клинок у моего виска.

Я ведь чувствовал, что девушка пыталась спасти меня, хотела наказать предателей, разорвав атаку Морлана, чтобы мы снова могли дышать. И это желание горело в ней так ярко, что слившись с её страхом, оно могло сделать принцессу опасной для самой себя.

— «Нет», — выдохнул я в голове, но звук не долетел до окружающих. Слово это не было приказом, а скорее упрёком. Я не собирался позволить ей убить себя ради меня, и не собирался оставаться в этом положении, пока моя маленькая и храбрая спасительница несёт на себе всю тяжесть противостояния заговорщикам.

Решение пришло резко. Нужно было действовать здесь и сейчас. Я планировал переломить схватку, пока Алисандра могла держать ещё хоть каплю силы внутри себя.

Повернул ладонь и со всей силы сжал руку Морлана, что держала мою шею. Не сильно, но достаточно, чтобы дать понять: я ещё здесь. Его пальцы были словно лед, но в моей хватке чувствовалась решимость. Мне не хотелось драться с дядей: это было бесполезно — он сильнее и гораздо хитрее, но остановить его можно было и другим способом. Например, сломать опору его чар.

Цепи вокруг моих запястий горели холодным жаром, который отзывался не только в мышцах, но и в голове. И я вложил в свои пальцы всё, что у меня осталось: ту странную драконью устойчивость, что всегда была во мне, мысли о девушке, которую хотел защитить, желание, чтобы всё это скорее закончилось. А ещё я вспомнил уроки наставника: держать центр, направить дыхание не внутрь, а в металл. Дышать — и с каждым выдохом наносить удар в одну точку.

Первые попытки растянулись на долгие секунды ожидания, после чего руны дрогнули, а потом потухли на одной звезде артефакта. Металл заскрипел, словно ржавое барахло, и в моём ухе затрещало. Рука Морлана ответила рывком — он не ожидал такого. Его лицо на миг исказилось от удивления: как этот мальчишка смеет ему сопротивляться?

Но я не позволил себе радоваться этому. Радость в нашей ситуации — это роскошь. Но трещина на оковах всё же появилась. Я снова вложил туда новую волну атаки, и пара звеньев поддались. Металл застонал,а очередная руна лопнула с таким звуком, будто порвалась струна. Я вдохнул первый нормальный воздух практически за минуту. Горло стреляло, глаза слезились, но я дышал. Этот вдох дал силу думать дальше — не только о себе, но и о девушке, о том, как вытащить её из этого огня, и при этом не нарушить её свзь с магией.

Параллельно в моей голове шли обрывки её ощущений. Холод, сопровождаемый жаром; затем страх — огромный, но контролируемый; а ещё решимость, которая ощущалась будто твёрдый камень; и капелька паники, после которой последовала светлая вспышка радости, когда она понимала, что я всё ещё с ней. Внутри девушки металось намерение «защищать» и «наказать». Она не хотела быть тем, кто ломает людей, но вместе с этим в Алисандре крепло желание отомстить предателю и разобраться с теми, кто попытался пошатнуть их устоявшийся мир.

А ещё внутри с каждым мгновением крепла уверенность в том, что именно сейчас у нас появился шанс разорвать эту связь между нами. Вот только разве я мог это сделать? Разве мог оставить принцесску одну посреди этой страшной пучины её бушующей магии?

Жизнь редко даёт простые выборы, и я боялся, что если уничтожу нить между нами, то это толкнёт девушку в пучину неверия и сомнений. И тогда, скорее всего, я потеряю её навсегда. А я не мог. Не хотел. Имено эта мысль и подпитывала мою решимость. Я должен был не дать ей принять окончательное решение за нас двоих, как только Алисандра увидела то же, что и я. Я должен был взять часть этой ответственности на себя.

И тогда я дернул снова. Цепь, сковавшая мои запястья, лопнула окончательно и свалилась с моих рук. Свобода ворвалась в кровь, будто холодный поток свежево воздуха. Морлан отшатнулся, и на его лице впервые за весь день промелькнула тень неуверенности. Его чары — те, что давили на мою грудь — тоже задрогнули. Кажется, мы с Алисандрой сделали то, чего они от нас не ждали: не сломались и не поддались.

Но я знал: это только начало. Её сила ещё горела внутри, требуя выхода. Я чувствовал, как моя смелая напарница по несчастью смотрела на Стинского, на окруживших их магов, и в её глазах пылало не только гнев, но и готовность отдать себя ради расплаты.

Вот только я не мог этого ей позволить.

— Прости, дядя, с тобой я разберусь чуточку позже, — подбежал к Торну, освобождая помощника моего отца и оставляя его здесь разбираться с драконами-предателями, тогда как сам бросился в тот проклятый зал, с которого всё и началось.