– Я бы тысячу раз умерла от ревности, – важно сказала Талька. – Но я же тебя сто лет знаю.

Почему-то эта ее фраза прозвучала в полной тишине, и ей в ту же секунду захотелось спрятаться. Ну хоть под столом, если больше негде. Но она не стала.

Она только сейчас поняла, насколько соскучилась по разговорам с ним. Даже не по нему самому. Сам-то ладно, она бы еще неделю-другую пережила. Но вот рассказывать ему обо всем на свете хотелось нестерпимо.

– А правило «только-не-бросай-меня-в-терновый-куст» до сих пор работает, – улыбнулась Талька.

– Опять не съели? – оживился Залевский.

– Да нет. Опять человек сделал именно ту фигню, про которую я ему говорила. Ну что она меня добьет.

– Опа! И кто же наш герой?

– Героиня.

– А может, случайное совпадение?

Глаза у Залевского смеялись.

– Может.

– Проверь еще раз!

– Опять рассказать про терновый куст? – удивилась Талька.

– Придумай что-нибудь. Расскажи ей, что тебя с детства травмировали зеленые бегемоты. И жди, когда подгонит.

Талька фыркнула:

– Если бы меня травмировал хоть один зеленый бегемот, особенно в детстве, от меня бы ничего не осталось.

– Ну знаеш-шь, – прошипел Залевский страшным шепотом, – бегемот бегемоту – кознь.

И вдруг заговорил нормально, будто стряхнул с себя свой вечный глум:

– А я тебе давно говорил: завязывай дружить с этими тетками. Дружи с нами. От нас только один подвох. Но это временное. Залезешь в терновый куст – переждешь.

Талька вдруг замолчала. Может, ей показалось? Или это правда? Что все встало на свои места? Как было когда-то. Она жалуется ему на разную ерунду, а он слушает. Как же хорошо, оказывается, когда он просто ее слушает и что-то говорит в ответ!

– Как же хорошо, когда тебя понимают, – выпалила Талька и покраснела. – Даже страшно становится.

– О как! – Залевский округлил глаза, будто по-честному удивился. – А почему страшно?

– Ну что все понимают не так, как я.

– Хм. А если так?

Талька мечтательно улыбнулась:

– Тогда, может, еще страшнее. А-а-а! Нет! Не слушай меня! Вообще не слушай. Давай я тебе лучше кое-что прочитаю.

Залевский покорно прикрыл уши ладонями:

– Читай!

Но Талька знала, что он все равно слышит, и начала чуть хрипло от страха:

⁂

Это было безумием и это было счастьем, но к ним в дверь опять постучали, и Залевский вышел. И Талька осталась одна на бесконечные двадцать минут.

– Ну что мне еще сделать, чтобы они от тебя отстали? – спросила Талька, когда он вернулся.

Спросила как будто в шутку, но слова горчили не хуже таблеток от головы.

– Сфотографируйся голой в ванне.

Залевский говорил спокойно и серьезно, и только в глазах плескался смех. Как вода из той самой ванны.

– Это еще зачем?

– Ну… Они решат, что ты сумасшедшая и что с тобой лучше не связываться.

– А ты? Что решишь ты?

– Вот и узнаешь заодно.

Он посмотрел на часы:

– Ладненько. Пойду я потихонечку на…

– Зараза, – сквозь зубы выругалась Талька.

– А кому легко?

– Ну что ты так смотришь? – не выдержала она и почти крикнула: – Я же тебе ничего плохого не предлагаю! По крайней мере, вот прямо сейчас.

«Надо было говорить: ничего хорошего, – ехидно подсказал внутренний голос. – То, о чем ты, дура, думаешь последние полчаса, – это не плохое. Это как раз хорошее».

Она не успела нашарить тапки, а он уже отпирал замок.

– Закрывайтесь, девушка! В подворотне нас ждет маньяк!

Может, его и ждал маньяк, Талька проверять не стала.

А в ванной стащила свитер и посмотрела в зеркало. Значит, вон оно что. Значит, если у нее будет такая фотография, все решат, что она сумасшедшая?

А вот нет. Не будет, и не решат.

⁂

Талька думала, что не увидит его до утра, но через полчаса он почему-то вернулся. Постучал в дверь, зашел в комнату, огляделся по-хозяйски. Увидел ее любимую книжку на столе:

– Ты опять это перечитываешь? В какой раз?

– В сто тридцать пятый, – уверенно ответила Талька.

– А по-моему, в сто тридцать шестой. Ладно. Неважно. Тебе нравится? У меня было чувство…

Он замолчал на секунду и усмехнулся уголком рта.

– Так да. Было чувство, что, когда я это читаю, меня голой кожей тащат по наждачке. У тебя нет?

Талька изумленно захлопала ресницами и хлопала минут пять. Он успел соскучиться и отвернуться к книжному шкафу.

– Ну… Если только по очень мелкой наждачке, – наконец сказала она. – Нулевке.

– Так да, – повторил он. – И ты привыкаешь. Тебе даже почти нравится. Нулевка – что там? Почти не больно. А потом незаметно вместо нее подсовывают, как в анекдоте, крупняк. И остаются одни уши.

– Ты будешь смеяться, – сказала вдруг Талька, – но я не помню, как ты меня поцеловал. Что было до, помню, что после – тоже. Смешно, да?

Он почему-то не засмеялся. Отвернулся от нее и начал застегивать молнию на куртке, расстегнутую до середины. Внезапно спокойный и чужой.

Хотя какое там – спокойный?

«Ты опять все испортила», – констатировал внутренний голос.

«А вот не дождешься!» – взорвалась Талька. Но взорвалась в себя, незаметно.

– Нет, подожди. – Талька тронула рукав Залевского. – Мне было хорошо. Мне было так хорошо, что я помню только это, понимаешь? И я не спала полночи, потому что… ну не спала. А потом еще полночи.

Она прекрасно помнила и ту ночь, и как на следующий день рассказала обо всем Шуше.

– Это не считается, – вздохнула Шуша. – Считается только в губы.

Талька фыркнула:

– Ну убери калькулятор, раз не считается. Но я тебе знаешь что скажу? У всех бы так не считалось.

– То есть…

– То есть никогда ни с кем и нигде мне не было так хорошо.

– Так не бывает, – покачала головой Шуша.

– Было. Понимаешь? Не бывает, но было. А может, еще и будет.

Тогда Талька верила, что еще будет. А сейчас? Сейчас вдруг стало так страшно, что задрожали руки. Хорошо, что их можно спрятать за спину. Залевскому.

Она обняла его очень быстро и очень крепко.

– Подожди, – попросил Залевский. – Ты же ничего не знаешь. Если бы ты знала, то и разговаривать со мной не стала.

Талька хрюкнула и уткнулась в его куртку носом, как будто решила остаться так навсегда.

– Я и знать не хочу!

– Но это плохое. Очень плохое, – объяснил Залевский. – Сначала оно случилось со мной, а потом я сам…

– Ты действительно думаешь, что если когда-то с тобой случилось что-то плохое, – перебила его Талька, – что-то очень плохое, что-то ужасное и я об этом узнаю, то могу тебя разлюбить? Ага, сейчас!

Эти слова вырвались сами собой, и Талька едва успела удивиться, как легко, оказывается, признаваться в любви.

А потом с ним как будто что-то случилось. Или правда случилось, потому что еще мгновение назад он был рядом, но все равно как будто далеко и сам по себе, а через мгновение оказался с ней. И не осталось в его лице ни смеха, ни глума, ни страха – ничего такого, что раньше вымораживало Тальку до донышка. Он стоял и смотрел на нее, живой, настоящий. Тот, без которого она уже почти поверила, что сможет. Но все-таки не смогла.

Она подумала, что должна его спросить о чем-то важном. Именно сейчас спросить, а то уйдет. Но в голове крутилось одно: «Почему ты такой колючий?» И это, кажется, было не совсем то, о чем нужно. Или совсем не то. Но ни о чем другом Талька думать не могла.

⁂

– Как хорошо! – сказала Талька.

– Что хорошо? – уточнил он.

– Все. Ты. Я. Чашки. Стена.

– Ночь, улица, фонарь?

– Я не хочу ночью на улицу, – покачала головой Талька. – И в аптеку не хочу. Я хочу здесь. С тобой.

Она думала, что он сейчас еще о чем-нибудь спросит, но он не стал.

Талька замолчала. У нее тоже не было вопросов – вот в чем дело. Впервые за много-много месяцев – ни одного вопроса. Легкость в мыслях необыкновенная. Наверное, все еще появится потом. Но это пусть. Потом они как-нибудь разберутся.