Ему было больно. Не то чтобы не встать или не повернуться – это он мог. С трудом, но мог. Боль затаилась в суставах, под ребрами и чуть выше – там, где начиналась шея. «Шея-то при чем?» – жалобно подумал Залевский.

Он точно помнил, что по шее его не били. Ни сзади, ни тем более спереди. Спереди – это уже получилось бы по горлу, и он, скорее всего, просто бы сдох. Но он не сдох. Он даже ухитрился подняться и доковылять до угла детской площадки, на которой все и началось. И закончилось тоже. Доковылять и свалиться уже там под выворачивающий наизнанку визг сирены.

Он жутко разозлился на эту сирену, как будто именно она высосала из него последние силы. У него даже в глазах потемнело, а по спине потек липкий пот. Не от бессилия – от злости. Но может, и от бессилия тоже.

А потом, когда его забрали, он оказался сначала в дежурном пункте ДНД, где нос к носу столкнулся с участковым Патефонычем, тысячу лет знакомым, нестрашным и почти своим, который даже пообещал позвонить, чтоб за ним приехали. И не матери позвонить, а подружке. От осознания, что подружка у него сейчас одна – Наташка, Залевского чуть не повело по новой. Никудышная она была подружка, вот что. Не от мира сего, хоть казалось бы – с чего? Такая же жизнь, такая же история. Но только невозможно с ней было, если подумать. Совсем невозможно. Как быть с девчонкой, которая от поцелуя норовит завалиться в обморок, а от запаха пота меняется в лице, словно только что при ней произошло убийство? Хомячка или даже кого похуже. В смысле, кого еще жальче. Она же от слова «сортир» умрет на месте, и он будет виноват в ее смерти. Нет уж. Пусть кто-нибудь другой будет виноват. Она ведь даже имя себе придумала не как у людей.

И тут в голову с настойчивостью фрезы-автомата ввернулась мысль: ну да, у него ведь все шансы быть виноватым. И не умозрительно, не фиктивно или еще там как, а вполне реально, когда кровь на снегу и сопли по подоконнику. Шансы все. Но Залевский еще не весь, не кончился. Он же не тряпочка в коридоре и не туманное облачко из девичьей мечты. Может, он и гад. Может, и кто угодно, но такого он не допустит – и Наташка будет жить. Как привыкла – падая в обморок от поцелуев и стекленея от запахов. Ну пусть и не с ним. Главное, что будет.

Он сдал ее телефон Патефонычу, а тот что-то гудел про какой-то штраф. Только вот непонятно – кому и за что был тот штраф. Залевскому – за то, что его избили на детской площадке? Или тем, кто избил? Но их никто не видел ни в отделении, ни в опорном пункте ДНД. Стали бы они дожидаться милицию, как же.

Они ждали Залевского – это да. И уже не в первый раз. Залевский знал почему. Он только никак не мог понять, что с этим делать. Ему казалось, что все решится само собой, когда придет время. Но время пришло какое-то неправильное, и, вместо того чтобы забыть про Залевского, те, перед кем он уж точно ни в чем не был виноват, вспомнили про него все. Где живет, в какой школе учится, кто его девчонка.

Это последнее Залевскому особенно не понравилось, если можно так говорить про ситуацию, когда от страха немеют губы и холодеет в груди. Когда он в первый раз услышал от них про Наташку, ему захотелось зареветь, хоть парни и не плачут. Сначала зареветь, а потом кого-то из них убить. Ну или ладно – не убить, но дать по башке так, чтобы больше никогда… Вот прямо там, не сходя с места.

Но их было много, а он один. И он слишком долго думал.

Правда, в тот раз по башке он и сам не получил. Ему просто сказали то, что сказали, отчего ему стало так мерзко, как будто он наелся ржавой копоти и запил водой из лужи с бензиновыми разводами.

Но он не собирался делать ничего из того, что ему предложили. Ему было с ними не по пути. Вот и все. Его только напугало то, что ему сказали про Наташку. Она была его слабым местом. Точно. Раньше еще гитара была, но ее испоганили. Ладно. С гитарой он решил. А Наташку спасти проще. Просто нужно сделать так, чтобы она бросила Залевского. Бросила Залевского и жила долго и счастливо с кем-нибудь другим, раз уж он не мог обеспечить ей ни того ни другого. То есть, может, и мог бы, но только после того, как решил бы все вопросы с этими отморозками. А у него не получалось, и он знал, что в скором времени не получится.

Сначала он испугался, что добром она от него не уйдет. А потом придумал, что нужно сделать, чтобы ушла. Но даже делать ничего не пришлось. На горизонте появилась Танечка. В ботфортах и норковой шапке. С отцом – милицейским полковником. То есть бояться, что местная гопота привяжется к ней, было смешно. И Залевский решил, что это судьба.

А еще, что греха таить, Танечка ему понравилась. Она не стеснялась разной ерунды, как Наташка. С ней можно было очень много чего. И как-то легко и просто можно, а не со страстями в клочья, которые Залевскому сперва льстили, но чем дальше, тем сильнее начинали доставать. Месяц прожить в вечном напряге, может, и можно. А если всю жизнь? С Танечкой напряга не наблюдалось.

И не сказать чтоб с чистой совестью, но все-таки Залевский решился. Пусть у него будет Танечка, а Наташка будет где-нибудь без него, сама по себе. При мысли, что он никогда больше не сможет к ней прикоснуться и почувствовать сладковато-терпкий аромат чернослива и услышать ее голос, как будто чуть простуженный, но обволакивающий мягкой волной, Залевскому становилось не по себе. Но он успокаивал себя, повторяя привычное: «Она другая, ей нужен другой». Ей будет лучше с другим, нормальным человеком, который будет ее нянчить и успокаивать в вечных страхах, который сможет спрятать ее от любой опасности, у которого она сможет жить как кукла в кукольном домике.

У Залевского вот не сможет. Нет у него кукольного домика. И спрятать он ее не сумеет ни от кого. Даже от тех придурков, которые бродят за ним третий месяц.

Собственно, они хотели от него одного. Чтобы он сделал для них слепок ключей от двери подсобки магазина, в котором работал. А он точно не собирался ввязываться ни в какую уголовщину. Насмотрелся он на тех, кто собрался. Какими они были до и во что превратились после. Когда в тридцать лет похож даже не на пенсионера, а на живой труп. И это еще повезло, если живой.

В первый раз он столкнулся с ними на том совхозном поле, где собирали капусту и где они стащили его гитару. Гитару он вернул, но это ничего не изменило. В ней появилась трещина. Залевский не мог слушать, как его прежде идеальная – да что там идеальная! – гитара мечты начала дребезжать, словно голос древней старухи. Дребезжать и безбожно фальшивить. И он понимал, что заклеить трещину можно, а вернуть инструменту прежний звук – никогда. Это понимание доводило его до бешенства. И довело окончательно. Кажется, никогда в жизни он чувствовал себя таким злым и беспомощным одновременно. И гитары не стало. Совсем.

Залевский думал, что время пройдет и все потихоньку забудется, но оно почему-то не забывалось. А потом, когда он в своем магазине в вечернюю смену вывез из подсобки в торговый зал очередную тележку с фасованной зеленью, то чуть не впилился в тех уродов. И они его узнали. А через день пришли поговорить.

И еще через день.

И через неделю.

И кажется, выхода у Залевского не было. Вот только выход для Наташки он нашел, и уже стало чуть легче. Но с того дня жизнь как будто начала обратный отсчет. И кто знает, до чего бы все досчиталось? Но однажды в дверь Залевскому позвонил Ангел. В смысле Вовка Ангелов. Он был веселый, злой и слегка потрепанный. Как будто прошел полосу препятствий, но прибыл к финишу первым.

– Тут какие-то придурки твою дверь пасли. Я с ними чутка поговорил. Если еще появятся, свистни. Я тогда ребят соберу. Но что-то мне кажется, что это вряд ли.

Залевский понял Ангела не сразу. А когда понял, его изумило в первую очередь даже не то, что те придурки больше не будут ходить за ним тенью. Его пробило насквозь мыслью, что Наташку больше не нужно ни от кого спасать. Ну если только от махрового идиотизма Залевского, от которого хорошо бы и самому как-нибудь спастись. Да видно поздно.