Объясняться с Дэрианом в этот день насчет планов на вечер оказалось сложнее, чем отбиться от стада баранов. Он стоял в дверях его — нет, уже их — спальни, свежий, бодрый, пахнущий снегом и властью, и смотрел на нее тем взглядом, который обычно предшествовал фразам вроде «принеси-ка мне карту военных укреплений, милая».

— Вечером у нас приём посла из Дома Изумрудных Холмов, — заявил он, поправляя манжеты. — Тебе нужно быть рядом со мной. В платье, что тебе прислали утром. И с тем выражением лица, которое означает «я счастливая невеста наследника», а не «я мечтаю сжечь это платье и бежать в лес, чтобы прыгать голышом».

Лия ковыряла засохшую каплю воска на столе и тяжело вздохнула. Выражение «я счастливая невеста наследника» у неё как-то не получалось. Получалось «я устала, мне все надоело, и эти шнуровки достали».

— Дэриан, послушай, — начала она, глядя куда-то мимо его плеча, в безопасную зону. — Я… сегодня не могу. Я плохо себя чувствую.

Он замер. В комнате похолодало ровно на два градуса, как всегда, когда принц слышал ее возражения.

— М-м-м, есть веская причина? Объясни.

— Ну, знаешь… — Лия закрутила пальцем прядь волос, пытаясь вспомнить местный диалект. — Лунные дни. Цикл женщины. Ты же в курсе, что у меня бывает… ну эта… хандра? И боли внизу живота? И желание убить всех, кто говорит слишком громко? Вот у меня это. В полный рост сейчас.

Он смотрел на неё. Молча. Так долго, что на столе мог бы вырасти новый гриб под его тяжелым взглядом. Потом медленно и четко произнес:

— Ты врёшь мне, Лия.

Сердце на мгновение ухнуло и трепыхнулось как синичка.

— Я не…

— Твой цикл, — перебил он, и в его голосе зазвучала безжалостная логика инструкции к кухонному комбайну, — по моим данным и записям лекарей, был две недели назад. И протекал, замечу, без особой «хандры», если не считать твоей попытки сжечь пару платьев, наорать на Леди Индиру и не давать мне всё это время. Так что нет. Попробуй еще раз и более убедительно.

Лия сглотнула. Вот ведь педант. Вести календарь ее же дням. И как она могла забыть, что жутко его стеснялась в этот период и действительно шипела как дикая кошка на него, когда рука скользила в место извержения. Надо было сразу говорить, что отравилась стейком.

— Мне просто нужно побыть одной. Или не одной, но… не на официальном приёме. Я устала от этих взглядов, Дэриан. После всего, что было… Мне нужна тишина. Или хотя бы смена обстановки. Я под колпаком.

Он ещё несколько секунд пристально всматривался в её лицо, будто ища признаки настоящей болезни. Потом резко кивнул.

— Как знаешь. Приём начнётся в восьмом часу. Если передумаешь — знаешь, где найти меня. Но, Лия… — он сделал шаг вперед, и его пальцы подняли её подбородок. — Не заставляй меня искать тебя по всему замку. Потому что если найду там, где не следует… быть хорошим девочкам…Ты знаешь, мой гнев ледяной.

Дэриан ушел, оставив после себя шлейф угрозы и дорогого парфюма. Лия выдохнула и плюхнулась на стул. Ну вот. Теперь она не только лгунья, но и потенциальная беглянка. Отличный прогресс. И вроде же только начали понимать друг друга.

***

Ксев, как всегда, нашёл её сам. Или она его. В зимнем саду, где они когда-то говорили о границах, он материализовался из-за пальмы, как джинн, вызванный желанием пошалить.

— Слухи разносятся быстрее, чем летают драконы, — заявил он, грациозно опускаясь на каменную скамью рядом. — Говорят, невеста наследника внезапно заболела загадочной болезнью «не-хочу-на-ваш-дурацкий-прием». Симптомы: бледность, отсутствие улыбки и острый приступ здравомыслия. Это лечится. Обычно — походом в «Рычащего тролля». Но сегодня, — он понизил голос до конспиративного шепота, — у меня есть идея получше.

— Ксев, я не могу, — сказала Лия, но уже без прежней убедительности. Потому что его идеи «получше» обычно включали в себя что-то запретное, весёлое и пахнущее опасностью.

— Не можешь или не хочешь? — Он склонил голову, и в его зелёных глазах плясали искорки. — Наверное, ты отбилась от моего брата при помощи женских хитростей. Браво. Но теперь ты свободна как ветер. Ненадолго. Так стоит ли тратить время на грусть? Пока наш ледяной друг выслушивает чаяния своих подданных. Мм, конфетка?

Он не стал ждать ответа. Просто взял её за руку и повел вглубь сада, к старой оранжерее, которую она раньше не замечала. Внутри пахло влажной землей, цветущим жасмином и… тишиной. Настоящей, той которую она никогда не могла позволить ни в одном из миров.

— Моё личное убежище, — пояснил Ксев, щелкнув пальцами. По стенам, стеклянным и запотевшим, пробежали серебристые жилки света, и потолок… исчез. Вернее, стал прозрачным, открывая вид на ночное небо, усеянное миллионами немигающих звёзд. — Иллюзия, конечно. Но какая разница, если она прекрасна?

Он создал им ложе из мягкого мха и пушистых тканей, нагрел воздух до идеальной температуры и заставил виться в воздухе бледно-золотые светлячки. Это было чертовски романтично. И чертовски опасно.

Они лежали, глядя в искусственное небо, и Ксев рассказывал глупые истории из детства — как подменял вино в кубке Дэриана водой, как учился создавать иллюзию огромного паука, ведь Дэриан до жути боится пауков. Он смеялся, но в его смехе, в паузах между шутками, проскальзывало что-то новое — не уязвимость, нет. Скорее, усталость от вечного балагана.

— Знаешь, — сказал он вдруг, перестав жестикулировать. Его голос стал тише, почти задумчивым. — Я всегда мог создать что угодно. Дворец из облаков. Море из шелка. Даже как-то сделал портреты наших матерей, за что получил затрещину от ледышки. И…улыбку на лице отца. Но это всё было… мишурой. Туман….бац…был и рассеялся. Пока не появилась ты.

Лия повернула голову, чтобы посмотреть на него. Он смотрел вверх, на свои же звёзды, и его профиль в призрачном свете казался неожиданно серьёзным.

— Со мной всё ненастоящее, Ксев, — тихо возразила она. — Я вообще тут случайный гость из другого измерения. Или неудачный эксперимент магии.

— Именно поэтому, — он повернулся к ней на бок, опершись на локоть. Его зеленые глаза были темными, почти бездонными. — Ты — единственная, что не иллюзия. Твой страх — настоящий. Твой гнев — горячий и живой. Твой смех… — он провёл пальцем по её губам, — он заставляет меня забывать, что всё вокруг — театр. Со своими декорациями и прописанными ролями. Рядом с тобой я впервые за долгое время чувствую что-то… настоящее. И это чертовски страшно. Я ужасно боюсь, конфетка.

Он наклонился и поцеловал её. Медленно, нежно, без привычной дерзости. В этом поцелуе была щемящая нежность и та самая, только что признанная эмоция — страх. Он был таким милым, таким искренним, что у Лии внутри всё перевернулось. Её руки сами потянулись к нему, пальцы дотронулись до его темных кудрей, притягивая ближе.

Ксев целовал её губы, уголки рта, шею, его руки скользили по её бедрам, разжигая знакомый, опасный огонь. Ксев откинул одеяло, и его губы коснулись её ключицы, а потом — округлости груди, уже обнаженной под расстегнутым им платьем. Его дыхание было горячим, язык — настойчивым. Волны удовольствия накатывали, сладкие и губительные. Его пальцы нашли поясок, начали расстёгивать…

И тут ее накрыло. Не желанием. Чувством вины. Таким острым и ясным, что перехватило дыхание.

Она положила руку ему на руку, остановив движение.

— Ксев… стоп. Нет, мы не можем.

Он замер, приподнялся, чтобы взглянуть ей в лицо. Его глаза были затуманены страстью, дыхание сбито.

— Что такое? Я… я сделал что-то не так?

— Нет. Всё… слишком запутанно. — Лия села, кутаясь в ткань, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. — Я не могу. Не сейчас. Не… после всего, что у нас происходит с Дэрианом. Не так. Я не знаю, он…

Ксев откинулся назад и резко сел. Страсть с его лица медленно спадала, сменяясь пониманием, а затем — горьковатой усмешкой.

— Ага. Потому что он сказал «моё». И ты, похоже, начала в это верить.

— Не в это! — выпалила Лия. — Просто… это уже не игра. И я не могу так. Ты сказал сам — что-то настоящее. А настоящее… оно больно ранит всех. Я не могу быть с тобой, зная, что за стеной он, который верит мне, надеется, любит… — она не договорила.

— Знает, что он что? Любит тебя? Обожает? Или просто считает своей собственностью, которую нельзя делить? Его Истинная, его сокровище! — Ксев встал, резко отвернулся. Его плечи были напряжены. — Я не прошу тебя выбирать, Лия. Боги, я, кажется, и сам не знаю, чего прошу. Но сидеть и ждать, когда он поставит на тебе печать, как на документе… Я не могу.

— Я не прошу тебя ждать! — вскочила и она. — Я прошу… я прошу дать мне время. Чтобы разобраться. В себе. В этих чертовых метках. В этом всем бардаке! Я уже не могу просто плыть по течению, Ксев. Меня начинает тошнить от этой бурной реки.

Они стояли друг напротив друга в волшебном саду под фальшивыми звездами — она, взъерошенная и почти плачущая от злости на саму себя, он — с лицом, на котором впервые за все их знакомство не было ни улыбки, ни капли веселья. Была только голая, неприкрытая боль.

— Время, — повторил он беззвучно. Потом кивнул, коротко, резко. — Хорошо. У тебя есть время. Но, Лия… звёзды тоже гаснут. Даже по заказу.

Он щелкнул пальцами. Иллюзия неба задрожала и рассыпалась на миллионы сверкающих осколков, которые исчезли, не долетев до пола. Осталась только обычная стеклянная крыша и мрак настоящей ночи.

— Иди к нему, — сказал он тихо, не глядя на неё. — Пока я не создал иллюзию, чтобы ты всё-таки осталась.

***

В это самое время, в коридоре у портрета какого-то драконьего предка, Дэриан стоял, прижав ладонь к холодному камню стены. Один из дворян, посланных мачехой, нашел Дэриана и шепнул, что дело срочное и принцу стоит взглянуть.

Наследный принц покинул приём и отправился посмотреть, хотя смутно догадывался, где могла быть его невеста.

И увидел. Увидел их в оранжерее. Увидел, как Ксев склоняется над ней. Увидел, как его руки двигаются на её теле. Увидел ее ответный жест — руки в его волосах, изгибающуюся спину. Увидел достаточно.

Он не слышал слов. Не слышал её «стоп». Не видел её слёз и его боли. Он видел только картину, которая вписалась в самое черное и худшее из его опасений.

Дэриан отшатнулся от стены. Лицо его было белее мрамора. Он не сказал ни слова никому. Просто развернулся и ушел. Не в свои покои. В подвалы. В винные погреба.

Там, среди вековых бочек и пыльных бутылок, наследник Дома Серебряного Пламени нашел самую крепкую, самую горькую настойку на драконьих кореньях. И стал пить. Не кубками. Прямо из горлышка.

Пьянел он молча. Но когда тьма за окнами сменилась глубокой полночью, а бутылка опустела наполовину, тишина взорвалась.

— ШЛЮХА! — рев вырвался из его груди, оглушительный, полный такой животной, неконтролируемой ярости, что со стеллажей посыпались бутылки. — ОБЫКНОВЕННАЯ, ГЛУПАЯ ШЛЮХА! МОЯ ИСТИННАЯ!

Дэриан швырнул бутылку в стену. Она разбилась с душераздирающим звоном, обдав его брызгами темной жидкости.

— Я готов был… я пытался… а она… с ним! ПРЯМО ПОД МОИМ НОСОМ!

Он рухнул на колени среди осколков, схватившись за голову. Но даже сквозь алкогольный туман, сквозь боль и ярость, он не заплакал. Драконы не плачут. Они сжигают всё дотла. Или замирают, превращаясь в лёд, чтобы никогда больше не чувствовать.

А в оранжерее, уже пустой, только призрачные светлячки, забытые хозяином, тускло мерцали в темноте, пока не погасли один за другим.