На следующий день я проснулась рано — даже Синти еще спала! Стараясь не шуметь, достала из прикроватной тумбочки первый флакон. Темное стекло холодило пальцы, жидкость внутри мерцала тускло и тревожно. Никаких надписей… И мне нужно это пить? Я ведь не знаю, что там за зелье и где Сандрес его раздобыл.

Настолько ли я ему доверяю? В том-то и дело, что не доверяю совсем!

Я откупорила пробку, зажмурилась и выпила залпом.

На вкус зелье оказалось терпким, с горьковатым привкусом полыни и еще какой-то лекарственной гадости. Но уже через пару минут по телу разлилось тепло. Головная боль, которая уже начинала зарождаться где-то в затылке, отступила, не успев развернуться в полную силу…

Я чувствовала себя вполне сносно. Ну… физически. А вот на душе скребли кошки. Пусть мои чувства к Сандресу были наведенными, боль от его предательства ощущалась очень даже реальной. Хотелось громко разрыдаться, колотить руками подушку — но такое я позволяла себе только в раннем детстве, и даже тогда матушка говорила с укором: «Иллари, дорогая, ты ведешь себя недостойно».

Теперь мне не нужно было этого говорить — я и сама не хотела уподобляться простолюдинке! И вместо того, чтобы впадать в истерику, стала приводить себя в порядок, чтобы выглядеть безупречно.

— О, ты так рано? — Синти сонно потянулась… — Отлично, позавтракаем без спешки.

На занятия мы с Синти шли привычным маршрутом — через парк, по мокрой от росы дорожке. Погода стояла ясная, солнечная — верный признак того, что ректор пребывал в отличном расположении духа. Интересно, новая пассия или старая наконец-то ответила взаимностью? А может, попечители академии сделали щедрое пожертвование?

Да уж, если бы погода зависела от моего настроения — под куполом академии разразилась бы настоящая буря! Ну или все покрылось бы вечными льдами…

В аудитории я сначала привычно направилась к нашей с Сандресом парте, но на полпути замерла. Глупо садиться туда, где его нет и уже не будет. Я резко развернулась и опустилась на скамью рядом с Синти.

— Ого, — сказала она, приподняв бровь. — А где Сандрес? Я его сегодня еще не видела. Что-то случилось? Он заболел?

— Понятия не имею, — буркнула я.

— Неужели вы поссорились?

— Да кто он такой, чтобы я с ним ссорилась!

Синти посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом, но ничего не сказала. Только вздохнула и раскрыла тетрадь.

Началась лекция. Я заставляла себя слушать внимательно, записывать каждое слово профессора. Руны, формулы, схемы ритуальных кругов — я выписывала их с особенным тщанием, выводя каждую линию, каждый завиток. Это помогало. Когда я разбиралась, вникала, высчитывала, в голове не оставалось места для мыслей о том, как меня предали…

Синти не приставала с расспросами, и я была ей за это признательна. Иногда я ловила на себе ее обеспокоенный взгляд, но и только. В столовой я впервые за последнее время сама подошла к раздаче и набрала себе еды, и… ничего не случилось. Похоже, Синти была права — о нашей с Сандресом истории начали забывать, переключившись на новые скандалы и интриги.

К концу занятия я почти убедила себя, что все в порядке. Но когда мы вернулись в комнату и закрыли за собой дверь, Синти скрестила руки на груди и посмотрела на меня с решимостью, которая не предвещала ничего хорошего.

— Послушай, — сказала она тихо. — Я же вижу, что что-то не так. Сандреса нет, ты весь день сама не своя… Мы же подруги, я за тебя волнуюсь.

И тут что-то сломалось. Глаза защипало, и прежде чем я успела что-то сообразить, по щекам уже текли слезы. Я рыдала — громко, взахлеб, как не плакала с самого детства. Синти обняла меня, и я уткнулась в ее плечо, уже не сдерживаясь.

— Ну, тихо… тихо… — шептала она, гладя меня по спине. — Все будет хорошо…

И я рассказала.

Все. С самого начала. Как пробралась в ритуальный зал в ту первую ночь. Как вспыхнули алые огни и раздался его голос. Как нас накрыло проклятьем — диким, неконтролируемым влечением друг к другу, от которого было невозможно спастись. Рассказала о том, как мы ссорились, целовались, снова ссорились и снова целовались. А еще — как он обещал помочь с призывом духа моего предка. О том, что вчера ночью провел свой ритуал. И как уехал, оставив мне три флакона с зельем.

Только про призыв мифического дракона рассказывать не стала. В конце концов, это не мой секрет. Хотя, наверное, глупо в моей ситуации заботиться о его тайнах.

Синти долго молчала. Потом покачала головой.

— Я не верю, — сказала она твердо. — Что он мог так поступить. Мне показалось, что он очень благородный человек.

Я невесело рассмеялась. Синти хорошая девочка, но как же глупо называть простолюдина благородным!

— Никакой он не благородный…

— Но и в то, он подлец, мне как-то не верится. Он же…

Она не договорила.

Дверь распахнулась.

На пороге стояла моя мать, графиня Миранда Риван Высокая, стройная, с царственной осанкой и гордо поднятой головой. В руке она сжимала газету. Глаза ее — темные, как грозовое небо, — полыхали яростью…

Она застала меня врасплох. Слезы еще не высохли на щеках, нос распух, волосы растрепались… Матушка смотрела на меня так, словно я опозорила весь род Риван. Впрочем… Ведь так оно и было. Судя по ее реакции, газетчики больше не проявляли «деликатности» и имя аристократки, спутавшейся с Сандресом, было названо.

— Я, пожалуй, пойду прогуляюсь, — проговорила Синти негромко и бочком-бочком двинулась к выходу.

Матушка проводила ее ледяным взглядом. Когда дверь за Синти закрылась, она объявила тоном, не предполагающим возражений:

— Ты немедленно покинешь академию, сегодня же соберешь вещи и уедешь. Хватит с нас этого позора.

— Бросить академию? — моему изумлению не было предела.

— Разумеется. Оставаться здесь теперь, когда твое имя треплют газеты, — чистое безумие. Ты и так нанесла непоправимый урон своей репутации. Надеяться на молодого и богатого жениха теперь не приходится… А значит, делать тебе тут нечего!

Что значит — нечего? А учиться? И я все еще не отказалась от своего плана — призвать дух предка. Да, в одиночку это проделать будет труднее, к тому же придется еще придумывать, как пробраться в зал, раз уж его запирают… Да и сам призыв обещает быть непростым, так что надо бы подучиться. Правда, в эту свою затею я ее не посвящала…

— Это не обсуждается, ты возвращаешься домой!

Она прошлась по комнате. Я молча следила за ней, чувствуя, как внутри медленно, неотвратимо поднимается волна протеста.

— Но не все потеряно, — продолжила матушка. — Я уже навела справки. Барон Уинтерсон, вдовец, сорока восьми лет, ищет новую супругу. Он, конечно, не молод и не сказочно богат, но состояние у него неплохое. Он готов рассмотреть твою кандидатуру, несмотря на… все это. — Она небрежно махнула рукой в сторону газеты. — Разумеется, при условии, что ты немедленно покинешь академию и порвешь всякие отношения с этим… Сандресом. Или как там его…

Замуж? За немолодого барона, которого я знать не знаю? Вот уж нет!

— Нет, — сказала я твердо.

Матушка замерла на полпути к окну. Обернулась.

— Что значит — нет?

— Я не поеду домой, — проговорила я. Голос звучал глухо, но твердо. — И замуж за барона Уинтерсона не выйду. Я останусь в академии.

— Ты… — матушка на мгновение утратила самообладание. На ее щеках проступили алые пятна. — Ты не понимаешь, о чем говоришь.

— Очень даже понимаю. Я выйду замуж за того, кого сама себе выберу. И это точно не будет пожилой барон, который «готов рассмотреть мою кандидатуру»!

— Неужели? — матушка вскинула бровь. — Так я и знала. Нельзя было тебя сюда отпускать. Это от своего кавалера ты нахваталась таких идей? Выходить замуж надо за того, кто предлагает! Конечно, при условии, что нет кандидатов лучше. Ты же понимаешь, что этот твой Сандрес — плохой вариант.

— Он не мой. И между нами ничего нет!

— То есть, даже плохонького жениха у тебя нет… Так я и думала. В таком случае барон — это лучший выбор.

— Да ни за что! — в отчаянии воскликнула я.

— Хорошо, тогда скажи на милость: на что ты собираешься жить? Мы разорены! Замужество — твой единственный способ как-то устроиться.

— А вот и не единственны! — сама не ожидала, что мой голос прозвучит так громко. — Я окончу академию и получу профессию. Буду работать — да-да, работать! И мне не нужен для этого ни барон, ни Сандрес, ни кто-либо еще.

Повисла тишина. Такая глубокая и плотная, что, казалось, ее можно потрогать руками.

— Работать… — повторила матушка медленно. — Ты хочешь сказать, что намерена опуститься даже до этого?

— Да, я смогу сама зарабатывать на жизнь, — ответила я. — И магия — это не позор. Это дар. И я не собираюсь зарывать его в землю только ради того, чтобы соответствовать каким-то… старинным правилам. Многие аристократы используют магию во благо людям!

Я вдруг поняла, что говорю словами Сандреса. Этого только не хватало!

— Я запрещаю! Я запрещаю тебе даже думать об этом! Ты наша дочь, и ты обязана слушаться. Мы покидаем академию сейчас же!

— Я ваша дочь, — сказала я тихо. — Но я не ваша собственность. И, кстати, — я расправила плечи, — я поступила в академию, благодаря собственным знаниям и дару. Вы не платите за мое обучение. И я здесь не по вашей милости — а потому что заслужила это место. Я собираюсь остаться, и вы ничего не можете с этим сделать! В конце концов, я совершеннолетняя!

Матушка смотрела на меня долгим, нечитаемым взглядом. Алые пятна на ее щеках постепенно гасли.

— Хорошо, — произнесла она наконец. Голос снова стал ровным, но теперь в нем не было металла — только усталость. — Поступай как знаешь. Видно, я плохо тебя воспитала, раз ты ставишь какого-то простолюдина выше чести семьи.

Она направилась к двери.

— Да при чем здесь он!

Но она уже не обернулась. Дверь закрылась за ней тихо, почти бесшумно. Я услышала, как стихают в коридоре ее шаги.

Я опустилась на кровать.

В висках стучало — но это была не боль от проклятья, а самая обычная, от пережитого волнения. Я обхватила плечи руками и вдруг осознала то, что только что сказала.

Я буду работать.

Я — Иллори Риван, аристократка, королева бала дебютанток, любимица учителей этикета — только что заявила собственной матери, что получу профессию и буду зарабатывать на жизнь магией.

И самое невероятное во всем этом было то, что я ни капли не жалела о сказанном.