Летиция ждала их, едва сдерживая себя, а после обняла сначала Ноэль, сбросившую с себя чужую личину еще у дома Ронува-л'Убо, а после и вновь ставшего самим собой Шоэна Маклахлана. В глазах ее стыла надежда, но порадовать было нечем.

— Ничего, — Ноэль развела руками. — Ничего, что можно было бы…

— А вот тут я бы поспорил! — с неожиданным энтузиазмом воскликнул Маклахлан и даже руки потер. — Есть два существенных момента. Во-первых, исключительно показательным выглядит отсутствие реакции на облик дочери — на травмы и увечья, которые Ноксфордский душитель наносил своим жертвам. Они не удивили и не шокировали Ронува-л'Убо! А во-вторых, всплывшее имя еще одной убитой магички, которое раз за разом произносилось в общем ряду жертв. Это очень важно. Просто очень! Ее тело не было найдено. Почему? Она была самой первой, а потому убийца лишь тренировался на ней, оттачивал приемы? Но если так, если он изначально не планировал привлекать к ее телу внимание полиции, он мог оставить какие-то следы, которые прямо наведут на нужный след. Так что нужно найти останки. И это, вполне возможно, станет отличным поводом раскрутить Ронува-л'Убо на дальнейшие признания. Причем уже совершенно официально, перед этим определив его в тюремную антимагическую камеру.

— Или больничную палату, потому что он законченный псих, — сказала Ноэль и даже передернулась. — Если раньше меня мучила совесть, мне казалось, что в своем желании снять обвинения с господина Диггори мы зашли непозволительно далеко и вторглись в жизнь, быть может, ни в чем не повинного магика, то теперь… Теперь я, как и Летиция, убеждена: Ронув-л’Убо и есть Ноксфордский душитель! Он мог, он хотел, он имеет мотив… Знать бы еще, где искать тело той несчастной, которая стала его первой жертвой.

— А вот тут все как раз более или менее ясно. По крайней мере, я надеюсь, что останки этой бедняжки — Луизы, кажется, — обнаружатся не где-нибудь, а в саду особняка Ронув-л'Убо.

— С чего вы решили?..

— Потому что травой поросло! Травой! Он повторил это столько раз, что случайным иносказанием, каким-то просто красивым словесным оборотом это точно не может оказаться. Да и потом он всякий раз, произнося имя этой убитой девушки, немного, но поворачивал голову. Причем не в сторону окон на улицу, не в мою сторону, не в сторону, не знаю, двери в спальню, но раз за разом в глухую стену справа от себя. Пустую стену, на которой даже каких-нибудь там портретов предков и то не висит. Спрашивается, по какой причине? Ответ на этот вопрос можно дать, только если знать: именно в той стороне сад. Старый, неухоженный и никем не посещаемый как раз со времен гибели Иветты Ронув-л'Убо сад. Сад, заросший травой.

— Я теперь с ужасом думаю о том, что все убитые девушки-магички были похожи на нее, на Иветту, — Летиция заходила в задумчивости туда-сюда. — Я думала, что Ронув-л’Убо делал всё, чтобы укрепить подозрения против Кирана. Чтобы все увидели это сходство и подумали: маньяк ищет в других магичках свою некогда потерянную любовницу. А теперь я думаю, что этот сумасшедший подбирал типажи не в соответствии со вкусами Кирана, а под себя.

— И, насилуя, калеча, а после убивая, видел в каждом из них свою дочь? — задумчиво спросил Маклахлан.

Летиция кивнула и обхватила себя руками за плечи. А Ноэль, все это время и так державшаяся из последних сил, сорвалась с места и кинулась в сторону ванной комнаты. Сначала она долго выворачивала желудок, склоняясь над медной чашей ватерклозета, а потом выкрутила краны, чтобы наполнить ванну. Ее знобило, но куда важнее было другое: теперь больше всего на свете хотелось смыть с себя мерзость чужих прикосновений и липкие следы порочных взглядов, которые, казалось, до сих пор марали кожу.

***

О том, как события развивались дальше, Ноэль узнавала, уже сидя в антимагической камере. Маклахлан дал ей возможность собрать необходимые вещи и даже позволил навестить дочерей. Но потом, несмотря на горячие протесты Летиции и убийственные взгляды Софии, к которой пришлось заезжать, чтобы забрать куб с Аароном, перед Ноэль все же открылись тяжелые двери глухой, лишенной даже традиционного зарешеченного окошка под потолком камеры для преступников, наделенных магическим даром.

— Вы не арестованы, госпожа Монфер-л’Ари. Арестовывать вас — вообще не моя юрисдикция. Но я обязан изолировать вас от общества, пока Департамент магического контроля не примет решение в отношении вас и не применит известные им методы, чтобы… локализовать возникшую проблему.

Ноэль усмехнулась. Слова, которые с видимым трудом подбирал Маклахлан, были невыразительными и округлыми, словно камушки-голыши, и при этом такими же тяжелыми. Придавленная ими надежда голову уже не поднимала, обессилев. А еще вдруг стало по-глупому обидно, что пропадут билеты на последние заезды городских паромобильных гонок. Казалось бы — вот что? О куда более важных вещах сожалеть надо! Но думалось только про победный заезд Летиции. Его было бы так приятно увидеть из гондолы зрительского дирижабля! Было бы…

Камера оказалась вполне чистой и даже комфортной — имелся крохотный, но отдельный ватерклозет, а в потолок над ним, но все же чуть сбоку кто-то придумал встроить душевую лейку. Сплошная экономия времени и воды: можно справлять нужду, одновременно моясь. Зато матрас на кровати был хоть и жестким, но ровным, не комковатым, да и подушка, которую Ноэль обследовала, страшась увидеть под чистой наволочкой грязный, испятнанный чужой слюной, потом или даже кровью наперник, похоже, вообще была новой. Как и одеяло.

И все равно находиться в камере оказалось невероятно тяжело. Ощущение было таким, будто Ноэль закопали заживо. Причем без гроба, который дал бы хоть мизерный, но все же простор внутри. А так казалось, что сам воздух сделался плотным, будто сырой песок, и теперь постепенно все сильнее сжимался вокруг тела, слишком плотно приникая к коже, сдавливая внутренности и грудную клетку.

И кто бы мог подумать, что антимагическое влияние окажется именно таким? И ведь нельзя было сказать, что Ноэль в обычной жизни своим даром пользовалась постоянно. Нет! Только когда творила у себя в мастерской, играла с детьми, еще что-то по мелочи — уж и не вспомнить эти моменты… Или на самом деле все было не так, и магия, ровно горевшая внутри всю жизнь, давала ей нечто большее, каждодневное, сиюминутное?

Вернулись мысли об отце. Неужели и он, выгорев, лишившись магии, постоянно жил с тем же ощущением, которое сейчас впервые испытала Ноэль? День за днем, год за годом… Неужели он смог это вытерпеть и не наложил на себя руки, а нес свое бремя, по-прежнему оставаясь главой рода, мужем и отцом? Если бы Роберт Шанталь-л’Ати все еще был жив, Ноэль уже сейчас умоляла бы о встрече с ним. Только для того, чтобы извиниться, чтобы признать: все те годы, что в сердце жила злость и обида, сама Ноэль была неопытной, ни черта в жизни не понимающей, наивной дурочкой. Чтобы сказать: как бы она тогда ни дулась, какие бы обидные слова ни произносила, на самом деле она всегда любила своего отца. Любила и уважала.

И почему понимание некоторых вещей иной раз приходит так поздно? Когда уже ничего нельзя исправить…

Ноэль казалось, что в удушающих объятиях антимагической камеры и в хороводе не самых приятных мыслей, чувств и ожиданий она провела годы, хотя разум подсказывал: минуло всего три дня и три ночи. И за это время ее неоднократно навещали. Маклахлан с новостями о ходе расследования. София, полная негодования и откровенно фрондистских настроений.

— Что это за правительство у нас такое? Что за идиоты придумывают законы, и как еще назвать, если не тупоумными баранами, тех, кто чтит их дебильную букву, не в состоянии понять их дух? Я им про одно — они мне про другое! Я им про возможности для всего магического сообщества, которые открылись благодаря твоим усилиям и твоей отваге, а они — прежде надо исследовать, надо понять, а пока лучше запретить. А я вот думаю: как им понять-то, если Господь ума не дал?! Жопоглазые жоподумцы! Мозги у каждого, как седалище — такие же зажиревшие и с одной продольной извилиной, в центре которой еще и дырка!

Ноэль смеялась, не имея сил упрекать подругу за лексику и накал эмоций. А потом принималась расспрашивать о светской и околонаучной жизни за пределами тюремных стен. А вот приходившего следом за Софией Маклахлана уже о другом — о расследовании.