Я приняла душ. Съела весь ужин больше из уважения, чем от голода, помыла посуду и завалилась под одеяло. Легла снова на бок.

Так, что мы имеем: двуликие – это оборотни, я ведьма, и если бы жила здесь с рождения, то мои папа с мамой, возможно, были бы демоном и ведьмой. Прикольненько. Белогор. Ну, тут прям не прикопаешься, прям такой хороший, аж раздражает. А чего это я? Стеша… Не ведись, у него своя жизнь, истинная где-то. Вылечу его, побежит – отыщет свою зазнобу, про меня и вспомнит пару раз, может. Эх!

Если в библиотеку не захаживали 20 лет, зверя нет у Белогора – 30, Марише – восемь сотен, сколько владыке интересно? Долгожители в Велионии, однако.

Я представляла волков, размером с коня, эльфов, драконов, орков, демонов и, конечно, ведьм, погружаясь в царство морфея.

Стук. Открыла глаз.

- Сейчас, Мариша, - крикнула, потягиваясь.

- Это Белогор.

Я резко села, привыкая уже к камню на спине.

- Я оденусь, приду сама.

- Жду.

Сам доковылял – это хорошо!

Умылась, полюбовалась собой, принимая решение: этой ночью спать без горба - стучатся все.

Перед дверью владыки постучалась, открыл сам Белогор.

- Доброе утро, владыка!

- Мир дню твоему, Стеша!

Я замерла, он внимательно посмотрел своими умными и добрыми глазами. Учит, зараза, так ненавязчиво.

- И твоему, владыка, мир!

Он засмеялся.

- Уважь меня, позаутренней со мной.

На столе уже было расставлено на две персоны.

- С удовольствием, владыка.

Я пошла к столу, он, медленно ступая, шел тоже к столу. Болят так, что и мне отдается болью сильной, вот же ж, терпеливый мужик.

- Стеша, а твой дом далеко?

- Далеко, Белогор.

Он был тактичен, ему тоже, наверное, любопытно, как и мне, многое.

- А дома тебя ждут?

- Давайте, владыка, делом займемся. Еда вкусная, спасибо.

Он кивнул, опустив взгляд.

- Говори, что делать.

Я задумалась, прислушиваясь к интуиции. Ноги его видела, спину и грудь осмотреть, хотя, что я там увижу, ладно, осмотр есть осмотр.

- Снимайте рубаху, закатывайте штаны до колен и ложитесь на ковер, сначала на живот, потом на спину.

Он послушно захватил подол рубахи одной рукой и снял через голову. Я чуть не заорала от восторга эстетического. Спина, даже расслабленная, выглядела бугристой из-за мускулов, захотелось коснуться. А я сейчас и полапаю его, отведу душу, хорошо, что в маске, глаза поди, как у кошки блестят. Мне смешно стало от мыслей своих.

Белогор закатал штанины, лег на живот.

«Это чё, всё мне?»

Вздохнула и первое, что сделала, это сняла боль, положив ладони на ступни, уже со знанием дела. Собрала ноющую чернь в ладони, подняла к шее, задержала в горе, собралась и одним резким и шумным выдохом выпустила наружу. Отлично! Положив руки на поясницу, видела, что болезнь подпитывается чем-то, уходит, а потом приходит.

- В доме твоём, Белогор, все проверенные…

«Люди» хотела сказать.

- Меня не травят, Стеша, в доме все свои.

- Хорошо.

Спину его мощную трогать не стала. В Гарме своей уверен тоже, вот, ревную что ли.

- Переворачивайтесь.

Он перевернулся, на пах смотреть не стала, а хотелось, вот прям хотелось, очень. Грудь, покрытая волосами темно-русыми, от пупка дорожка из волос уходит за пояс, могуч. Увидела на груди костяную подвеску на потрепавшейся со временем веревочке. Подвинулась ближе. Носом в неё уткнулась, всматривалась, даже ткань опустила с глаз, Белогор тоже голову поднял, смотрел, что я делаю. Я! Увидела! проклятье, порчу на смерть. Натянула на глаза ткань, села и, закрыв лицо руками поверх тряпки, приходила в себя. Проклятье это было на смерть, на смерть скорую. Как он сдюжил, справился как с ним? Сильное проклятье.

Он сел, взял меня за руки, утопил в своих ладонях широких мои, что я, конечно, неосознанно вытащила из-под балахона своего.

- Что, Стеша?

- Ты здоров будешь сегодня уже, Белогор.

Он спину выпрямил, глаза заблестели, не моргая, смотрел на меня. Мне хотелось скинуть повязку. Обнять его. Я обращалась то на "вы" к владыке, то на "ты" перескакивала, как к близкому, кому помочь очень хочу, и не ради своего исцеления, а ради его.

- Откуда это?

Я показала пальцем на подвеску в форме монеты с какими-то надписями.

- Это мне уважаемый волк стаи отдал, сказал, что матушку мою знал, оберег это от неё, она, умирая, передала для меня. Не знал я матушки, она жизнь свою за меня отдала, это всё, что осталось от неё.

- Ложь.

Он напрягся.

- В этом камне проклятие на смерть твою, каждый день хворь от ног пробирается к сердцу твоему, тебя, видимо, зверь твой охраняет, не пускает дальше, борется за тебя, как может, хоть и спит.

- Я больше тридцати лет её ношу.

До него стало доходить что-то. Заметила, как он, в одну точку уставившись, вспоминал что-то, выпрямляя спину - «заработали шестерёнки» - хорошо!

- Мариша тоже поверила, - тихо сказал Владыка.

- Снимай, в огонь бросай, первые минуты тяжело будет, стошнить может.

Он поднялся, поверил мне, подошел к огню, снял подвеску, что еле прошла через голову, выдохнул так протяжно, что и мне даже легче стало.

- Вы вообще её не снимали?

- Нет.

- В огонь! В огонь! В огонь!

Я произносила и удивлялась: голос мой скандировал, как заклинание, произнося низко, отчётливо, как команды.

Он на секунду задержался, глянул на меня, открыл топочную дверцу печи и кинул её, послышался треск громкий, такой, словно не камешек маленький, а вязанка сухих дров была подкинута. Белогор согнулся, стал кашлять, сплёвывая слизь.

- Блюй, пусть выходит всё, давай!

Я держала его за шею, он, стоя на коленях, избавлялся от нечисти. Его выворачивало слизью темно-зелёной, которая, попав на пол, пузырилась, высыхая тут же, образуя пятна коричневые. Минуты три Белогор чистился, потом сел на пятки, согнув ноги, кашлянул и поднял глаза на меня.

- Ну, вот и всё, владыка, поздравляю!

Я улыбалась! Жаль, что он не видит того, как я рада, что я очень счастлива за него! И за себя, что смогла!

Он, стоя на коленях, ринулся на меня, взял в охапку и сжал крепко. Его лицо было с моим рядом, я слышала стук его сердца - громкий и частый, слышала его дыхание, чувствовала его руки. Белогор…

- Ты меня спасла, маленькая смелая пташка. До конца дней своих буду тебе обязан. А я и подумать не смел, берёг, как память о матушке.

Он отпрянул, думая о чем-то, соображая.

Моя миссия закончена, ему, наверное, надо того «уважаемого» волка найти, призвать к ответу, ну и обрадовать свой народ.

Но я чувствовала ещё что-то, будто не доделала я чего-то важного, самого важного. Болезнь ушла, а душа его словно спала.

- А медведь ваш?

- Спит, Стеша, не слышит меня.

- Я пойду к себе, устала.

- Конечно, отдыхай, ужин сегодня для стаи прикажу приготовить, всех угостить, ты почетная гостья, Стеша, самая почетная.

- Спасибо, пойду я.

Он поднялся резво, ощущая силу в ногах, улыбнулся этой силе, меня поднял за подмышки, покружил. Я рассмеялась звонко. Поставил на ковёр и посмотрел внимательно на меня. Поклонился мне до пола самого. Я сглотнула, кивнула сама себе и поплелась в свою комнату.