Медленно опускаюсь на стул напротив Михайлова и смотрю прямо ему в глаза. Несмотря на то, как сильно хочется отвернуться, а лучше сбежать, остаюсь на месте.

— Я же раскусил все ваши хитрости.

— Ты пытался убить меня, — шиплю.

— Что за глупости, малышка? — хмыкает Михайлов. — Я бы никогда так не поступил с любимой женой.

— С любимой? — рычу и срываю с шеи шарф. Показываю пальцем на синяки. — Это ты тоже сделал из любви ко мне? Пощечину дал тоже от большого чувства? Ты мерзавец! Наглый лживый мерзавец, который возомнил себя королем мира!

Мой муж смеется и откидывается на спинку стула. Смотрит на меня снисходительно.

— Ну согласись, ты заслужила.

— Что заслужила? Перерезанный тормозной шланг или, может, то, что ты меня душил? Или пощечину, которую ты с таким удовольствием отвесил? Что я заслужила? Я всегда была верна тебе! Старалась поддерживать и помогать. Способствовала твоему имиджу. Даже по твоей просьбе уволилась с работы, чтобы поддержать репутацию депутата Михайлова. А что получила в ответ? Измены, ложь, побои и попытку убийства?

— Ты сама виновата, — рычит он, и его лицо перекашивает от ярости. — Сидела бы, не высовываясь, и все было бы, как раньше. И вообще, с чего ты взяла, что это я перерезал шланг?

— Как минимум, ты не спросил, о чем вообще речь. Ты уже знал, что я попала в аварию.

— Правда? — его брови наигранно подскакивают.

— Добрый день, меня зовут Игорь, — раздается голос, и мы с мужем переводим взгляд на подошедшего официанта.

— Игорь, оставь меню и свободен, — сухо цедит Михайлов.

Растерянный официант передает нам папки с меню и ретируется. Не сговариваясь, мы с мужем откладываем их в сторону и впиваемся взглядами друг в друга.

— Ты отлично умеешь притворяться, Гриша, но в этот раз ты просчитался. Я хочу развод, и я получу его.

— Только через мой труп, — выдает он таким голосом, от которого по телу бегут неприятные мурашки. Хватает меня за руку и сжимает ее так, что я кривлюсь от боли. — Или через твой, — хмыкает этот подонок.

— Ты подпишешь документы о разводе. Я в этом уверена.

— И кто же меня заставит?

— Я, — раздается над нами голос Димы, и я облегченно выдыхаю. — Представьте себе, Григорий Викторович, даже нанятые вами головорезы не смогли остановить меня. — Смотрю, как вытягивается лицо Михайлова. — Более того, они уже дают показания в полиции под прицелом камер новостных каналов. Вы тоже уже в объективе.

Дима кивает на окно, и мы переводим туда взгляды. За огромным окном стоят журналисты с камерами и фотоаппаратами. Некоторые из них направлены на нас. Михайлов тут же отпускает мою руку и отодвигается, а я тру саднящее запястье.

Ладыгин выдвигает стул и садится слева от меня. Кладет на стол кожаную папку, из которой вынимает всего один документ — заявление о разводе. Полностью заполненное, только с пустым полем для подписи Михайлова. Протягивает документ моему мужу.

— Подпишите, и вы сможете избежать повышенного внимания прессы. Более того, я подскажу вам, как уехать с достоинством.

— Сука, — шипит Михайлов, впиваясь в меня взглядом.

— Не советую опускаться до оскорблений, потому что все, что вы говорите, записывается, — спокойно произносит Дима.

— Я не давал согласия! — рявкает Михайлов.

— Сейчас у нас начало первого дня, — отзывается Ладыгин, демонстративно посмотрев на часы. — А это значит, разгар вашего рабочего дня.

— У меня обеденный перерыв! — цедит, багровея, Михайлов.

— Ваш обеденный перерыв начнется ровно в тринадцать ноль-ноль по регламенту. Сейчас же у вас, я так понимаю, встреча с электоратом. По крайней мере, именно это указано в вашем расписании.

— У меня личная встреча с женой, а не с…

— Ну вот и славно, — кивает Дима. — Так вот. Пока идет ваше рабочее время, вы — не мужчина, решающий личные вопросы, а депутат. А эта должность предусматривает публичность. Пока вы при исполнении служебных обязанностей, я имею право записывать вас любыми средствами — на камеру, на диктофон, не важно. Хотите процитирую статьи, которые мне это позволяют?

Верхняя губа Михайлова дергается, и он смотрит на меня. Во взгляде обещание такой расправы, от которого сжимаются внутренности. Я понимаю, что перерезанный шланг в машине — это еще цветочки по сравнению с тем, на что способен Михайлов.

— Будем разводиться через суд, — рычит и пытается встать, но Дима его тормозит.

— Через суд долго, вы не успеете выйти из тюрьмы.

Мой муж опускается назад на стул.

— Из какой еще тюрьмы?

— Вы же тут уже Марте Леонидовне наверняка наговорили такого, что потянет хотя бы на минимальный срок. К тому же, у меня есть видеозапись с камер наблюдения, где видно, что именно ваш водитель пригнал машину Марты Леонидовны. После этого к машине не прикасались ровно до того момента, пока ваша жена, вылетев из моего дома, не села за руль. Также у меня есть видео с камер трассы, где видно, как я тормозил ее машину своей. А еще экспертное заключение о том, что тормоза не сработали, потому что шланг был перерезан.

— Я тебя… — шипит Михайлов, но Дима качает головой.

— Не добавляйте себе проблем, Григорий Викторович, — советует он и подвигает к нему заявление. — Лучше подпишите документ, и мы с вами разойдемся полюбовно.

Михайлов зависает взглядом на заявлении, а потом переводит глаза за окно на журналистов. Убрав руки под стол, скрещиваю пальцы и мысленно молюсь, чтобы он подписал документы. Дима ведь загнал его в угол. Но такие скользкие личности, как мой муж, чаще всего находят выход из самых патовых ситуаций. Что он сделает на этот раз?