Кирилл и Стася настолько ошарашены, что пялятся на меня во все глаза. Мы застыли в немой сцене, и во мне борются два чувства — ликование и подсознательный страх. Я ликую, потому что восстала против тирании. Не включилась в игру. Не стала безропотной куклой. Я испортила их планы. Все эти “идеальные” постановочные кадры, которые были нужны черт пойми для чего.

Я не дала использовать свое лицо и не сыграла нужную роль в спектакле.

Но в то же время я боюсь, ведь не знаю, что будет дальше.

Я не дура и понимаю, что испортила сам гаджет, но снимки остались в облаке, и чисто технически их запросто достанут и будут использовать. Так что всё, чего я добилась, это показала, что не буду танцевать под чужую дудку. Мной крутить не получится!

Но я всё равно дезориентирована. Не знаю, что последует за моей выходкой.

И я боюсь за сына! Боюсь, что он пострадает, ведь он встал на мою сторону.

И неизвестно, чем это грозит моему мальчику.

В любом случае стресс настолько вымотал меня, что я просто молча выхожу из столовой, и меня, на удивление, никто не останавливает. Когда-то близкие мне люди начинают бурно ругаться, а я даже не слушаю, что именно они говорят.

В голове шум, вакуум, там со свистом стреляют пули. Мне больно, мне холодно, боль не дает логически думать и выстраивать пути отступления.

Зато на первый план выходит материнский инстинкт. Я иду к сыну в комнату, по мере приближения слыша глухие удары, и тяжелую, какая-то мрачную музыку, а когда открываю дверь, застаю его напротив стены. Максим агрессивно кидает тяжелый баскетбольный мяч в сетку под потолком, и тот долбится об пол. Из колонки звучит просто какофония звуков.

Сперва сын меня не видит, и я успеваю застать его растерянный вид, дрожащие губы, но, как только он понимает, что я оказалась в комнате, перестает кидать мяч, а лицо его становится строгим. И таким взрослым. Не верится, что еще недавно он был малышом и нуждался во мне.

Сейчас это совершенно независимая личность, отдельная от меня, от своего отца. Он сам по себе. Со своими мыслями, планами, видением мира.

Но он единственный в этом доме, кто на моей стороне, и сейчас, глядя на него, я понимаю, что горжусь им! Да, горжусь, что он оказался настоящим мужчиной, не таким, как его отец. Но пока мой сын всё-таки ребенок, и я должна сделать всё, чтобы его защитить.

— Ты занят, сынок? Я хочу поговорить.

— А эти… они? — косится на дверь, будто ждет, что в нее ворвутся наши родные.

— Они в столовой.

Набираю в грудь воздуха и нервно выдыхаю. Сын прищуривается, раздувает ноздри, становится так похож на своего отца, что мне даже страшно.

— Что они собрались делать? Папа отправит меня в Суворовское? А тебя?

— Нет, сынок, ты что? Никто тебя никуда не отправит. — Мне даже смешно, потому что я знаю, как непросто попасть в Суворовское училище, и даже Кириллу с его баблом и связями — не светит! — Никуда, слышишь? И меня тоже.

— Почему он тебе угрожает? Мам, что случилось?

Он так старается не показывать страх, что меня охватывает гордость. Мой мальчик.

Подхожу к нему и обнимаю, просто прижимаю его к себе, ощущая, как он напрягается и тут же расслабляется, обнимая меня в ответ.

Но на вопрос сына у меня пока ответа нет.

Что случилось? Я и сама не знаю что случилось. Если бы было какое-то рациональное объяснение всему! Сейчас мне проще поверить в то, что моего мужа похитили инопланетяне.

Что случилось… Просто наш папа превратился в монстра, дорвался до власти. У меня есть подозрения, связанные с гибелью Лозицкого. В голове начинают работать винтики, пытаюсь мыслить логически.

Всё это не просто так. Не просто. И дело не только в любовной связи Кирилла и Кристины.

Но сыну, конечно, я этого сказать не могу.

Зато могу сказать другое, и пообещать защиту.

— Мы с тобой уедем, — говорю ему, отодвигая от себя и держа за предплечья. — Ты же поедешь со мной? Или ты хочешь остаться?

— Я не останусь тут, — мотает головой, глаза пышут злобой, — не останусь с ними.

Это “ними” звучит с такой неприязнью, он буквально выплевывает это слово, и я понимаю, что как прежде уже никогда не будет.

— Я с тобой, мам. Я ведь нужен тебе?

— Конечно, мой родной, конечно…

Я пытаюсь что-то сказать, но на языке формируются только банальности.

Вроде “всё будет хорошо” или “всё наладится”.

Но говорить их глупо. Я ничего не понимаю и не имею права обманывать своего такого взрослого мальчика, защитника, который мог бы подчиниться отцу и слушаться его. Но он не стал, вместо этого ждет от меня отмашки, что мы будем делать дальше.

— Мы не останемся здесь. Мы что-нибудь придумаем. Обязательно. Я тебя очень люблю, мой мальчик, мы с тобой вместе со всем справимся. Я не позволю никому тебя обидеть.

Ох, если бы! Сказать, конечно, проще, чем сделать!