Как-то в июне он сказал: «Поеду в город, Ань. Продукты, дела. Вернусь к ужину». Уехал утром. Трос пристегнул — до кухни, туалета, но не до двери. Ключи в сейфе с кодом в кабинете — как всегда. Ушёл.

Я сидела — голая, как обычно. Сначала читала. Но часы на микроволновке тикали — вечер пришёл, время ужина прошло, наступила ночь. Он не вернулся. Страх холодный пополз внутри — не о нём. О себе. Я взаперти. Трос короткий — еда на кухне кончится через день-два. А если авария? Если что-то случилось? Умру здесь — от голода. Или от одиночества вечного. Вспышки жгучие приходили — подвал, полная темнота, мои крики на записи. Слёзы горячие текли по щекам тихо. Ненависть разрывающая — но и страх: без него — медленная смерть.

Вернулся глубокой ночью — 3 или 4 часа, машина за окном заурчала. Дверь открылась. Я сидела на диване — дрожь внутри, слёзы высохли на щекам, глаза красные. Он вошёл — уставший, но улыбка ледяная: «Ань... задержался. Дела».

Я спросила — голос дрогнул, тихо, но спросила: «Почему так поздно? Я... думала... что если не вернёшься?»

Он замер, улыбнулся шире, подошёл, обнял — рука на животе как метка «моё»: «Беспокоилась обо мне? Хорошая моя. Задержался — пробки, продукты, дела. Но вернулся. Навсегда твой». Поцеловал в висок — запах одеколона старого, жгучий. «Не бойся. Без меня не останешься. Только мы».

Я молчала. Полная отключка и разрывающая ненависть внутри. Не спросила больше ничего.