Глава 7

Ню

Просветление Архипа длилось недолго. Ровно один вечер. Следующим утром (а утро Мустакаса начиналось в полдень) он вкатил коляску Павлика в мастерскую, повесил перед ним свой натюрморт с графином водки, лимоном и умирающей рыбой на разделочной доске и забыл о сыне насовсем. В 13:00 к Архипу должна была прийти одна хорошенькая натурщица, которая согласилась позировать ему голой. Мустакас решил отныне творить в жанре «ню». Как-то раз он написал обнаженное женское тело, правда, не с натуры, а по памяти, и недавно его картина успешно продалась. Выложив заранее сколоченный постамент белой атласной материей (Вера по блату принесла ткань с «Большевички»), Архип выставлял свет и страшно волновался. Ровно ко времени в дверь мастерской постучали. Приятная полноватая женщина лет тридцати с розовыми щеками вошла и грудным голосом поздоровалась.

– Здравствуйте! – из своего угла ответил вежливый Павлик.

– Что значит «здравствуйте», – вспыхнула натурщица, – это кто, Архип?

– Это мой сын, – угодливо заблеял Мустакас, – не обращай внимания. Он инвалид, его некуда деть. Я учу его рисовать. Мы развернем коляску задом, и он ничего не увидит. Он даже не дернется со своего места, не переживай, Кира!

Архип одновременно пытался снять с женщины пальто и разматывал синий мохеровый шарф. Кира застегивала пуговицы снова и трясла головой.

– Ты хочешь, чтобы я села за растление малолетних? Ни за что!

– Я умоляю тебя, Кира, – лебезил художник, – двойная цена!

Натурщица посмотрела в угол, где сидел Павлик, и по безразличному лицу мальчика поняла, что, похоже, ей ничего не грозит.

– Он что, слабоумный? – спросила Кира.

– Типа того, – обрадовался подсказке Архип. – Раздевайся, хочешь чаю?

Пока Кира снимала с себя жилетки и свитера – мороз за окном свирепствовал, – Архип выключал электроплитку под чайником и разламывал в блюдце серую с белыми прослойками халву. Натурщица сделала несколько глотков и отодвинула чашку.

– Не, ща напьюсь, писать захочу, – засмеялась она, – а у тебя, поди, и негде.

– Можно в мой горшок, – ответил из угла Павлик.

Кира снова дернулась, как ошпаренная, а Архип подошел к сыну и, согнувшись коброй, прошипел:

– Не лезь не в свои дела, понял? Я сейчас буду работать. Долго. Часа три-четыре. Тебя здесь нет. Ты смотришь только в свой рисунок. Уяснил? – он ухватил ухо сына и с силой промял его между двумя пальцами.

Оскалившись от боли, Павлик закивал:

– Я все понял, меня здесь нет.

Архип развернул коляску спиной к подиуму, где уже устроилась Кира. Но поскольку мольберт, как и копируемая картина, остались левее, а произнести даже полслова Павлик боялся, он чуть качнул колесо коляски, чтобы подвинуться к своему рисунку. Архип о нем уже забыл, а Павлику краем глаза был виден красиво задрапированной постамент. К этому моменту он набросал углем контуры графина и лимона с серпантином обрезанной кожуры. Еще живая рыба, бьющаяся в предсмертной агонии, на картине выглядела слишком правдоподобно. За эту убедительность Павлик невзлюбил отцовский натюрморт. Он, знающий цену мукам, при виде чужой боли вибрировал всеми нервными волокнами. Рыбу было жалко. Павлик обозначил ее контуры и мысленно решил прекратить страдания – «погасил» изгиб тела, заштриховал глаза, будто прикрыл веками, «расслабил» рот, заглотивший последнюю порцию рокового воздуха. Он дал рыбе выйти из игры. Хотя его собственная игра только начиналась. Постамент сзади-слева поскрипывал от тяжелой женской фигуры. Ее, как мог видеть Павлик угловым зрением, Архип долго располагал на пьедестале, дотрагиваясь до абсолютного нагого тела дрожащими пальцами. Поначалу Кира Павлику не понравилась. Из женщин он видел голой только маму. Мама – стройная, сухонькая, теплая, с небольшими грудными мячиками, увенчанными розовыми ниппелями сосков. Мама пахла хлебом и молоком, шерстяным одеялом, выглаженными простынями – чем-то родным, безопасным, успокаивающим. Кира источала совершенно иной запах. Она была полноватой, со складками в подмышках, на животе, в районе паха. И эти складки, как губка, держали в себе влагу. Влага отдавала немного закисшей вишней, немного подвальной сыростью, немного приторным цветком примулы, которую мама выращивала в горшочке, немного ушной серой, немного той самой живой рыбой, издыхающей рядом с графином водки. Все это щекотало ноздри и мешало сосредоточиться. Кроме того, у Киры свисали дынеобразные груди и как-то неестественно торчали бордовые соски. Павлика это почему-то оскорбляло. Он очень хотел, чтобы она ушла. Три часа показались бесконечными. Его натюрморт уже обрел атмосферу, полутона и блики, а Кира все скрипела, жалуясь на жесткий пьедестал, на онемевшую руку и на пролежни, которые вот-вот возникнут, если Архип и дальше продолжит ее мучить. Наконец сеанс закончился. Кира оделась и допила из чашки остывший чай с глыбками графитовой халвы.

– Малец, а ты что ж не ел, не пил, не просился в туалет все это время? – подошла она к нему с набитым ртом.

– Спасибо, я не хотел, – ответил Павлик, хотя мочевой пузырь его готов был к извержению, а горло треснуло, как пересохшая земля.

Кира, потрепав его по мягким черным кудрям, тепло улыбнулась.

– Ты хороший мальчик, и рисунок у тебя восхитительный.

Архип, посмотрев на работу Павлика из-за спины, крякнул:

– А что с рыбой? Почему она у тебя неживая? Ты не видишь, какая она в оригинале? Ты так туп, что не замечаешь драмы на холсте? Ты обязан копировать предмет таким, какой есть, а не фантазировать своим слабым умишком.

– Хорошо, папа, – покорно ответил Павлик. – Просто мне больно за рыбу.

– Если ты хочешь быть великим художником, ты должен возвести земную боль в десятичную степень. – Отец тряс указательным пальцем у себя над головой. – Должен переключить тумблер этой боли на максимум! Чтобы у зрителя заломило челюсть, затряслись руки! А если ты не способен на это сам, тогда просто копируй гениев!

– Архип, ты слишком много требуешь от ребенка, – вступилась Кира. – Он прекрасно рисует, поверь мне, я не просто голая тетка, я позировала и бездарям, и талантам. И я что-то в этом да смыслю. Мальчик явно одарен. И ты должен быть к нему благосклоннее.

На следующий день Кира принесла калорийную булочку с изюмом и пористую шоколадку «Конек-Горбунок» в голубой обертке. Сама налила чашку чая и поставила перед Павликом на табуретку.

– Спасибо, тетя Кира, – Павлик сглотнул ком в горле. Кроме мамы, к нему еще никто не был так добр.

– А захочешь посикать, – она поднесла напомаженные губы к его уху, – не дергай отца, скажи: Кира, нужна твоя помощь!

В груди Павлика потеплело. Будто на выжженную поверхность души нанесли животворящей мази. Он тут же простил Кире ее странный, волнующий ноздри запах, ее груди-дыни с бордовыми, торчащими, как наглый кукиш, сосками, ее излишние складки, говорящие о любви к калорийным булочкам и шоколаду. Он стер ластиком свою освобожденную от мук рыбу и начал детально копировать отцовскую, умирающую. Попытался абстрагироваться от эмоций и просто переносить пропорции, изгибы, светотени. Кира приходила примерно через день в течение месяца. За это время Павлик перепробовал все возможные конфеты, которые на тот момент производил советский пищепром, и набрал небольшой жирок в районе щек и животика. Он привязался к Кире. В ее присутствии даже отец становился более щедрым. На горшок сажал как минимум дважды за сеанс и ни разу не давал затрещин. Увидев на рисунке рыбу, хватающую ртом воздух, Архип, как и в случае с Васнецовым, на секунду перестал дышать. Карп, или елец, поди его разбери, с рваниной от крючка на нижней губе, буквально бился о бумагу, переливаясь чешуей. Черно-белый рисунок, выполненный углем, превосходил в нюансах цветной масляный оригинал. Архип хмыкнул и положил перед ним новенькую фанерную палитру, набор кистей и полтора десятка начатых красок в алюминиевых тюбиках. Павлик, чувствительный, гуттаперчевый душой, снова растер кулаками нахлынувшие слезы. Но счастливое событие сменилось потерей. Кира поссорилась с Архипом и ушла. То ли он ей недоплатил, то ли не уложился в сроки, но, когда она хлопнула дверью чердака, отец повернулся к Павлику и рявкнул в сердцах: «Забудь эту суку!» Изображение Киры, впрочем, было практически завершено. В нем, по мнению Павлика, чуть не хватало живости и, как говорил отец, «драмы», но все это можно было дофантазировать и без Киры.

– Пап, давай я доведу Киру до совершенства, – осмелился предложить Павлик. – Вот эти складки ткани можно чуть оживить, ее щечки, ее улыбку сделать чуть лукавее, чуть шоколаднее, что ли. Ее пупочек утопить в животе послаще, как дырочку от изюма в булочке.

Он еще хотел сказать, что можно задорнее передать ее наглые соски цвета перезревшей бордовой розы, но постеснялся. И без того отец озверел и накинулся на него со словами: «Извращенец, еще молоко на губах не обсохло! Яйца курицу не учат!» и тому подобное. Но все же кое-как Архип довел картину до финала, покрыл лаком, обрамил в золотое барокко и довольно недурно выручил за нее, продав знакомым Вени Чумакова.

Следующей моделью была Маша. Мари, как называл ее на иностранный манер Архип. Мари являлась дочерью какого-то дипломата, имела в жизни абсолютно все, но ей было скучно. И от скуки она позировала художникам нагой. По задумке Архипа, материя, теперь красная, струилась с антикварного стула на пол, а на стуле, оседлав его, словно всадница, задом наперед сидела абсолютно голая натурщица. Срамную промежность прикрывала теперь поперечная перекладина, а вот грудь намеренно вываливалась меж продольных дуг венской спинки, на вершину которой Мари и положила свои гибкие руки в странных крупных перстнях. К Павлику Мари была холодна. Он ее не смущал, не удивлял, не вызывал жалости. Кажется, она даже не задала Архипу вопрос «кто это?». В отличие от Киры, Мари была тонкой, упругой, грациозной пантерой. От нее резко пахло неведомыми духами. В первую же встречу отец прижался носом к ямочке на ее шее, замычал и с видом эксперта произнес:

– Ммммм… Шанель?

– Герлен, – отрезала она. – «Шалимар».

Два незнакомых слова воплотились для Павлика в сгусток чего-то терпкого, грязно-цветочного с оттенком потрепанного кожаного кресла, в котором его принимал старик-ортопед, перед тем как выписать направление на новый корсет. «Шалимаром» пахла не только Мари, но и ее вещи, небрежно кинутые на табуретку, где раньше Кира оставляла лакомства для Павлика. Синие джинсы (ах, вот они какие!), льняная зеленая рубаха, отороченная красным вышитым кантом, черные бисерные бусы в несколько рядов. На всю жизнь этот стиль, впоследствии называемый «бохо», ассоциировался у Павлика со странным словом «Шалимар» и запахом винтажной кожаной обивки. Кучу Машиной одежды венчало белье из хлопкового кружева, какое никогда не носила мама. Мари часто жевала жвачку, отчего ее лицо становилось безразличным. На время сеанса Архип просил сделать взгляд соблазняющим, а губы приоткрытыми. Чтобы жвачка при этом не вывалилась, Мари засовывала ее Павлику в рот. Павлик ликовал. Оставшийся вкус апельсина и мяты будоражил вкусовые рецепторы, пожеванную резину можно было выдуть в большой шар, лопнуть и отдирать от носа сначала языком, а потом и перепачканными в краске руками. Когда сеанс заканчивался, вежливый Павлик пытался отдать жвачку обратно Мари, но та делала жест ладонью – дарю!

– Она очень щедрая, – говорил маме по вечерам Павлик, когда они прижимались друг к другу в постели.

Он передавал уже изжеванную резинку маме, и та, положив в рот, блаженно закатывала глаза и мычала: «Мммм… Вкуснотища!»

Во время Машиных приходов Павлик уже вовсю трудился над имитацией пейзажа Вени Чумакова, который отец отрыл в своих запасниках. Копировать Веню было чистым удовольствием. В отличие от статичных отцовских работ, на Вениных картинах все вибрировало, жило: травинки, васильки, небо, колокола в уходившей под облака часовне. Ухватить эту вибрацию для Павлика стало особым удовольствием. Он уже давно работал красками, поэтому все больше погружался в процесс и все меньше отвлекался на голую Мари, раздвинувшую ноги на стуле. Натура, несмотря на все плюшки и жвачки, вызывала у него чувство подташнивания и стыда, и он был рад, что отец не заставлял его писать жизнь такой, какая она есть.

Вскоре ушла и Маша, подарив ему на прощанье пачку пластинок Wrigley’s Spearmint. Павлик как-то в отсутствие отца внимательно рассмотрел его работу, обрамленную в строгую металлическую рамку. В принципе, Мари была похожа на себя. Отец сделал ее кожу цвета стали, выделив вишневым губы, ореолы сосков и нечто между ног, загороженное перекладиной стула. Павлик понял задумку: холодное тело на фоне красного спадающего бархата. Это было неплохо. Но от Маши не веяло «Шалимаром», из ее рта не шел цитрусово-мятный холодок жвачки, ее тело не хранило отпечаток узора рубашки «бохо». В ней не было жизни, стиля, шика. Павлик знал, как это исправить. Он чувствовал, куда нужно поставить блик на ее зубах, как затемнить воздух вокруг, как повысить градус пульсирующей на шее вены. Дай ему десять минут, и он бы все исправил, подняв стоимость картины в разы. Но за это отец минимум отвесил бы ему затрещину, максимум – лишний раз не спустил на горшок. А потому Павлик развернулся к полотну дяди Вени и скрупулезно начал отрабатывать травинки возле припыленной дороги.