Глава 33

Святыни

На следующий же день Павлик сел в отремонтированную «бэху» и отправился в Абрамцево. За пятнадцать лет усадьба мало изменилась. Те же пряничные деревянные домики на фоне осеннего леса, та же церковь Спаса Нерукотворного, построенная по эскизу Васнецова. Те же росписи Поленова, Репина, Врубеля. В главный усадебный дом, где висела Вера, так же не пускали без экскурсии. Павлик, сверяя свои ощущения с детскими, стоял на крыльце и, теребя в руках входной билетик, ждал сбора группы. К его великому изумлению, по усыпанной мелким гравием дорожке к дому прошуршала инвалидная коляска. В ней сидел мальчик, везомый своим папой. Глаза мальчика были скошены к носу, ладони и стопы неестественно вывернуты. «Бедняга, – подумал Павлик. – Интересно, справился бы с ним Дилерма?» Когда группа собралась, экскурсовод, пожилая дама (уж не та ли, которая встречала еще колясочника Павлика?), повела людей по комнатам и анфиладам. Павлик, зная экспонаты наизусть, больше наблюдал за мальчиком-инвалидом. Тот явно воспринимал все, что ему говорили, улыбался и хмурился впопад и даже задавал неглупые вопросы, но дурацкая земная скорлупа корежила его мозг чудовищным несовершенством. Павлик представил одну из капсул в огромной Вселенской лаборатории с кровью, нашпигованной черными нитями – болезнью. Очистится ли эта кровь со временем? Сработают ли заслонка и фильтр, когда жизнь бедняги подойдет к концу? Вольется ли через столетия уже новая кровь в здоровый отсек? Пока Павлик размышлял, невольно страхуя колясочника по ходу движения и помогая его отцу поднять и спустить сына с крутой узкой лестницы, дошли до Красной гостиной. Все те же экспонаты, те же картины, та же скатерть с росписями гостей дома Мамонтовых. Тот же рояль из красного дерева и бордовые столбики с бархатной лентой, мешающие подойти к Вере вплотную. На этот раз Павлик не пытался крушить заграждения и просто встал максимально близко к боковой стене, где в массивной золоченой раме висела Вера. Они посмотрели друг другу в глаза. Это было легко, ибо Васнецов повернул зрачки своей любимицы вправо. Вера слегка улыбнулась. Она подросла, стала более женственной, и ее линия губ явно затмевала улыбку Джоконды.

– Ты как? – не открывая рта, спросила она.

– Кручусь потихоньку, – мысленно ответил Павлик. – Прости, не заглядывал к тебе давно. Мама болеет, знаешь?

– Знаю, – просто сказала Вера. – Дилерма рассказывал мне об этом.

– О! Ты тоже с ним встречаешься? – воскликнул Павлик.

– Ну да, на том перекрестке, где и ты.

– Передавай ему привет. Мне очень не хватает его совета.

– Ищешь копию Веры? – лукаво прищурив глаз, спросила Мамонтова.

– Да, – кивнул Павлик и подавился подкатившими слезами. – Ты и об этом знаешь?

Она рассмеялась. Легкий кракелюр отреставрированного лака на миг разошелся, подвинув краски на холсте.

– Копия Веры вскоре будет продана с аукциона как оригинал почти за два миллиона долларов.

– Ты о чем, Вера?

– О твоем этюде, что ты написал в юношестве.

– Что за бред?

Павлик потряс головой и растер кулаками глаза. Журчание экскурсовода продолжалось, люди вокруг глазели по сторонам, мальчика-колясочника привлек подсвечник, что стоял на рояле, и он тянулся к нему непослушными кривыми ладонями.

– Экспонаты руками не трогать, – предупредила экскурсовод.

Павлик снова посмотрел на Веру в надежде увидеть ее классическое, застывшее в полотне выражение, но она снова улыбалась джокондовской улыбкой.

– Вера, не дури меня, – серьезно сказал Павлик, и на него неожиданно обернулись все участники группы. – Я говорю о своей матери. Где мне найти ее копию?

На этих словах на Мустакаса уставился даже мальчик с ДЦП, в его скошенных глазах промелькнуло неподдельное удивление. Павлик тряхнул головой и пробормотал «извините».

– Ты на правильном пути, – ответила Вера, возвращаясь к привычному выражению несмеяны. – Только не оставляй маме ключи.

Павлик выдохнул и так сильно прижался к заградительной ленте, что экскурсовод посмотрела на него как на вандала.

– Вы что-то хотели спросить, мужчина? – окликнула она его.

Чтобы не выглядеть умалишенным, Павлик кивнул головой и с видом знатока произнес:

– Есть ли у вас данные, Виктор Михайлович Васнецов писал эту картину с первого раза или к ней имелись предварительные этюды?

Экскурсовод сразу оживилась и посмотрела на Павлика с бо́льшим уважением.

– Прекрасный вопрос, – воодушевленно начала она. – Вы знаете, мы были уверены, что картина художника существует в единственном экземпляре. Но недавно иностранные газеты написали о будто бы найденном этюде к этому полотну. Но пока доказательств никаких нет, и мы, абрамцевцы, с нетерпением следим за развитием этой новости.

Павлик поблагодарил приятную седую даму, незаметно послал Вере воздушный поцелуй, поймав в ответ такой же, и, прошагав мимо последней залы в экспозиции, направился на выход. Сумбур в его мозгах только крепчал. Возвращаясь за рулем по Ярославке домой, он прокручивал в голове полученную информацию – достоверную и вымышленную. Итак, достоверно: экскурсовод сказала о якобы найденном этюде к картине «Девушка с кленовой веткой». Ну что ж, почему бы и нет. Кто бы запретил Васнецову набросать этюд к картине? Вера упомянула что-то о его, Павлика, юношеской копии. Стоп, а это уже фантазии. Конечно же, Вера ничего не говорила. Это его воспаленный, измученный поиском мамы и бессонными ночами мозг выдал несуществующий диалог. Просто слово «этюд», произнесенное работницей музея, спроецировалось у него на реальный этюд, который он написал в детстве. Все. Точка. На этом закончим. Но там были еще слова о правильной дороге и каких-то ключах. Павлик настежь открыл окно и закурил, выпуская дым наружу. «Ну что ж, зачем-то же я ездил к Вере? Видимо, для того, чтобы нащупать нужную мысль, – ходил уже по второму кругу Павлик. – И вот она, мысль: я на правильном пути, и у меня есть ключ к отгадке. Стоп, какой, на хрен, ключ, какой путь???» Павлик хотел было набрать телефон Вени и поделиться с ним впечатлениями о поездке, но пожалел бедного старика, перегруженного чужими проблемами. Однако потребность поговорить оказалась настолько мучительной, что он ткнул на экране автопанели телефон Володьки и, услышав в ответ «алло», прокричал ему:

– Я еду к тебе, слышишь?

– Слышу, не ори, едь, – спокойно сказал Володька.

– Приготовь мне какой-нибудь фронт работ! – орал Мустакас. – Немедленно!

– Какой еще фронт? – лениво спросил Володька.

– Да хоть клей перемешать, хоть мастерскую подмести! – не снижал децибел Павлик. – Мне надо поработать руками и выключить голову. Иначе я свихнусь.

– Да ты всегда был с прибабахом, – констатировал Володька. – Ну ладно, приезжай, жду. Я как раз над Владимирской работаю…

* * *

Павлик остановился у маленькой двери в стене многоэтажного дома и нажал на грязную кнопку звонка. Звонок со временем осип, превратившись из журчащей трели в кашель вороны. Но Володьку это мало волновало. Он, шаркая резиновыми китайскими шлепанцами, подошел к двери и заглянул в глазок. Даже сквозь крошечное око было видно, как Павлик взволнован.

– Заходи, – Володька распахнул дверь и подставил другу плечо, чтобы тот не упал – так шатко выглядел его товарищ. – Селедку будешь?

– А черный хлеб есть? – уточнил Павлик.

– Есть. И горчица. И банка забродивших огурцов, соседка на помойку выбросила прямо закупоренной, я подобрал. Она, правда, взорвалась при вскрытии, но продукт ядреный, против запоров самое оно.

– Неси, – не побрезговал Павлик.

Они зашли в смежную с мастерской комнатушку, служившую кухней и подсобкой. Володька расстелил рекламную газету, что ежедневно совали в почтовый ящик, вскрыл ножом толстую упаковку селедки «Матиас», нарезал большими ломтями бородинский хлеб, положил на куски по целому пласту жирной рыбьей спины и, ловя языком капли масла, стекающие вдоль запястья, покрыл все это густым слоем горчицы. Затем выудил из трехлитровой банки забродившие огурцы и выложил их прямо на тефлоновую скатерть. Павлик впился в бутерброд с селедкой зубами и зажмурил глаза от удовольствия – накатило детское чувство защищенности, когда они после работы обедали на газетке с Веней Чумаковым.

– Ну че? – спросил Володька.

– Дык, жопа, – ответил с набитым ртом Павлик.

– Дык, жопа – это образ жизни, – заметил Володька, хрустя прокисшим огурцом. – Всегда в ней были и умрем в ней же.

В принципе, Павлику больше слов и не требовалось. Он мычал, пережевывая мягкий кисловатый хлеб с толстой селедочной плотью, занюхивал зверским огурцом цвета желтой олифы и запивал газировкой в зеленой пластиковой бутылке прямо из горла. Потом уткнулся лбом в Володькин висок, благо кухонный столик был крошечным, и долго сидел, чувствуя тепло человеческой души. Не осуждающей его, не назидающей, как жить дальше, а просто принимающей Павлика, в состоянии любой «жопы», какая бы с ним ни случилась. Душа Володькина пульсировала в височной вене, была нетребовательной, но благодарной всякой земной милости, даже выброшенным огурцам. Наученный Петей Рыжим тонким уловкам старить иконы, добавляя им пару-тройку веков и обеспечивая тем самым себе безбедную жизнь, Володька не умел пользоваться деньгами. Он, в отличие от Пети, не знал, куда их тратить, носил китайские треники с растянутыми футболками из магазина «Смешные цены», питался шаурмой из киосков, шел домой пешком через всю Москву, если засиживался допоздна и пропускал последний вагон метро. Вызвать такси считал непозволительным барством, хотя на его банковских счетах чахли миллионы. Даже тратиться на замену дверного звонка не хотел. Зачем? Каркает же себе как-то… Да и гости к нему приходили редко. С заказчиками встречался на их территории, имея для этого один «приличный» костюм, который не менял лет тридцать, и старомодные узконосые туфли. Помимо маргинальной реставрации, помогал еще и местным храмам. Как и во времена Петьки, батюшки из разных приходов несли ему свои постаревшие, обгоревшие иконы и просили «подкрасить» за бутылочку яблочной самогонки и корзинку пирожков, что напекла матушка. Володька не отказывал. И видимо, поэтому Господь Бог прощал ему криминальные шуры-муры и питал благодатью: за восстановленные лики Николаев Чудотворцев, Пантелеймонов, Архангелов Михаилов с Гавриилами и Богородиц разных школ и направлений.

Сейчас Володька восстанавливал Владимирскую Богоматерь из подмосковного храма, чей лик и одежду обожгла нечаянная свеча. Досталось и нежному тельцу маленького Христа, через плечо и ножку которого пролегло пламя.

Помыв после селедки руки ржавой водой из крана и насухо вытерев мягкой впитывающей тряпкой, они приступили к работе. Деревянную основу где-то полтора на два метра Володька уже привел в порядок, подправил левкас и начал восстанавливать утраченную темперу на фигуре Богородицы. Для нимба накануне заготовил «творёнку» – раствор из сусального листового золота, которое залил пищевым гуммиарабиком^[16] и два часа после растирал пальцами. Жир с пальцев – обязательный компонент этой смеси – был у Володьки каким-то особенным, качественным, будто смола, истекавшая с мироточащих икон. Затем он слил остатки жидкости, отжал через капроновый чулок, просушил и тонкой кистью начал наносить золотую краску на подложенную под нимб профильтрованную охру и лак.

– А ты, чтоб не толкаться лбами, возьмись за малыша, – кивнул он Павлику.

Павлик замер от предвкушения блаженства. Владимирская Богоматерь вызывала в нем особый трепет. В отличие от своих «подруг», она была предельно человечной, неформальной. Ее любовь сочилась сквозь тонкую кожу, грустные глаза, знающие о будущих муках сына, а потому ее прикосновение к младенцу казалось особенно нежным. Она держала его на правой руке, а он обнимал ладошками ее шею и прижимался к щеке. Ни на одной другой иконе они не были так близки. А еще пяточка. Эта пяточка маленького Господа, которая смотрела прямо в душу. Пяточка, трогающая до слез, ведь больше нигде ее нельзя было увидеть. Говорят, икону писал сам апостол Лука, но стопа младенца, развернутая к прихожанам, появилась гораздо позже, во время реставрации пятнадцатого века. Так или иначе, пяточка умиляла Павлика, и он, надев маску, склонившись над полотном, принялся восстанавливать утраченный слой темперы именно с нее. Лик Богородицы уже был подправлен Володькой, и она смотрела на Павлика с благодарностью. Она была похожа на Веру-маму, на Веру-картину, на веру, которую с детства хранил Мустакас в своем сердце. Веру в чудо, в милосердие вокруг живущих. Вот и сейчас его грудной метроном стал урежать ритм, успокоился, впустил в себя свет божественной пяточки и бездонных глаз Богородицы. По ходу работы Павлик все-таки столкнулся лбом с Володькиной головой и через пульсацию венки на его виске понял, что благодать спустилась и на друга. Так они сидели часами. Точные движения кисти, никому не понятный, но такой умиротворяющий диалог.

– Вот тут грязечкой прибей, – говорил Володька.

– Ща. Вот здесь подфуфлю, – отвечал Павлик.

– Смотри, как сгриблился^[17] мафорион^[18] внизу…

– Лишка содрал с хитона, зафузить надо…

– Шикарная творёнка, у меня бы хрен такая получилась…

– А я б Айвазовского не скопировал… Каждому свое… – тихонько бубнил Володька. – Кстати, Петя Рыжий приезжал, видел его?

– Нет, озверел тут со своими проблемами, – вздыхал Павлик. – Соскучился. Какой он?

– Плотный, дорогой, седой. Настоящий Шлессельман. – Володька выводил кистью обод золотого нимба. – Сходили пару раз в ночные клубы, напились. А потом его и след простыл. Говорят, нашел маслуху^[19] редкую и носился с ней, как ужаленный, по всем экспертам.

– Икону? – переспросил Павлик.

– Нет, живопись какую-то, – Володька сделал ударение на последнем слове. – Явно выгоду немалую учуял. Я-то его взгляд знаю, когда он на нечто стоящее натыкается. Как вурдалак становится. Глаза красные, горят, из носа пар идет…

– Эх, Петька, – улыбнулся Павлик, представив вурдалачьи глаза друга, – люблю его, подонка…

После нескольких часов корпения над иконой хитон младенца заиграл тонкими золотыми линиями на красной подложке, а пяточка засветилась всеми оттенками нежности. Павлик, отражая излучение божественной ножки, тоже засиял, просветлел и окончательно решил пойти в кафе, за какого бы идиота его там ни приняли. Быть Черепаном в этой жизни он уже привык.