Глава 16

Кофе с порохом

В тот день лифт в доме на Ленинградском проспекте не работал. Архип, как всегда, держал Поленькину ладошку в своих руках и бестолково нажимал негорящую кнопку. Они опаздывали на подготовительные курсы к школе, которые Поля посещала с сентября. Дед нервничал, а лифт не ехал.

– Любонька, придется идти пешком, – сказал он внучке и тронулся вниз по лестнице с двенадцатого этажа, увлекая ее за собой.

Но Поля внезапно остановилась и сделал каменное лицо.

– Я никуда не пойду!

– Что ты, милая, мы опаздываем! Учительница будет ругаться!

– Я никуда не пойду! – Поленька встала как вкопанная и сорвалась на фальцет.

– Что все это значит? – изумился Архип.

– А то и значит! – зарыдала она, кинувшись в истерике на плиточный пол. – Двенадцать пролетов, сто восемь ступенек с тяжеленной коляской! Потом наверх – двенадцать пролетов, сто восемь ступенек порожней. Потом вниз – с негнущимся ребенком на руках еще двенадцать пролетов сто восемь ступенек! И всегда одна! Ты никогда не приходил на помощь! Ты всегда придумывал себе дела, когда нам надо было ехать в больницу!

Архип остолбенел. Шестиэтажка на Поварской открыла настежь свои подъезды и всосала через них его память. Да, он планировал командировки, отлучки, отъезды на те дни, когда нужно было везти Павлика к врачу. Он не страшился тяжестей, его ужасала мысль, что соседи увидят художника Архипа Мустакаса с больным сыном. Он стыдился Павлика, он стыдился Веры, которая, напротив, гордо несла по жизни своего калеку-ребенка. Как-то один приятель сказал ему, что в Европе делают тест на отцовство. Берут кровь детей и родителей, определяя, есть ли родство. Архип ужасно страдал, что в СССР такого теста еще нет. И мечтал когда-нибудь сунуть Вере в лицо бумажку – Павлик не его сын! В то же время Павлик влюбленно смотрел на него глазами цвета морской капусты с черными пушистыми ресницами, в точности такими же, как у него самого. Надо быть слепцом, чтобы сомневаться! Глупцом! Кретином!

Архип даже не пытался унять истерику Поли, стоял, стиснув пальцами виски. Виски жгло. Он чувствовал боль. Он видел себя заносящим руку над лицом сына и дающим хлесткую оплеуху. Такую хлесткую, что болела ладонь. Нежная мальчишечья щека краснела, вспухала, на краю лба проявлялась извилистая голубая венка.

– Прости, – шептал Архип непонятно кому, сжимая свою голову так, что трещал череп. – Прости, Павлик… Прости меня…

В такой же агонии он бился второй год дважды в неделю перед психиатром Антоном Андреевичем. Мог рассказывать один и тот же случай десятки раз, неизменно крича на весь кабинет: «Прости меня!!!» Врач, за сорокалетнюю практику видавший многое, отворачивался к окну и вытирал подолом халата слезы. Испытание не для слабонервных. Антон Андреевич не подозревал, что Павлик жив и можно просить прощения непосредственно у него. Пациент по фамилии Пупкин соврал, будто его сын умер. Пупкин-Мустакас боялся увидеть Павлика взрослым. Взрослого Павлика в большой инвалидной коляске. О жизни сына после того, как он спустил его вниз по лестнице, Архип ничего не знал. О жизни Веры – тоже.

– Деда, что с тобой! Ты весь красный, у кого ты просишь прощения? – голос Поленьки, обыденный, звенящий, вывел его из оцепенения.

Он посмотрел на часы и покачал головой.

– Мы с тобой везде опоздали.

– А давай прогуляем занятие и пойдем в кофейню, – хитренько предложил Поля, больше всех вкусняшек любящая кофе.

– Давай все-таки попытаемся попасть на урок, извинимся, а после окончания пойдем в кофейню, – предложил Архип.

– Ну ладно, – вздохнув, согласилась Поленька. – Только в ту, мою любимую, что рядом со школой. Чего стоишь? Побежали! Ведь лифт не работает!

Поля затопала детскими туфельками по ступенькам, и Архип, ошарашенный переменой во внучке, поторопился за ней.

После урока они пошли в кофейню, что была спрятана на перекрестке улочек рядом с Третьяковкой. Архип, конечно, по обычаю, потащил внучку в галерею, но Поля категорически отказалась.

– Дед, меня уже тошнит от картин. Я там каждый зал выучила.

Мустакас уступил, и они уселись на веранде, благо наступившее в октябре бабье лето позволило погреться на солнышке. К парочке подошел красивый официант, на его бейджике красовалось имя «Тимур».

– Мне латте с шоколадными круассанами, ну а дама закажет сама, – улыбнулся Архип.

Поленька как-то хитро прищурила глазки, не по-детски стрельнули ими в Тимура, погладила своей ладошкой его руку и дала знак, чтобы он наклонился поближе. Официант повиновался и поднес ухо к ее ротику.

– Мне омлет с ветчиной, вишневый штрудель и двойной капучино с порохом, – произнесла она довольно громко, улыбаясь, будто перехитрила парня.

Тимур вздрогнул, передернул мощными плечами в белой отглаженной сорочке и, уняв мурашки, тихо произнес:

– Лишь одна дама в этом кафе заказывала кофе с порохом. К сожалению, ее уже нет в живых. Откуда вы знаете этот рецепт, леди?

– Правда, откуда? – изумился Архип. Он не ведал о привычках Веры ПОСЛЕ их совместной жизни.

– Я же рассказывала вам, Тимур, рецепт привезла из Индии. Забыли? Черный перец, арахис, рис, семена горчицы, зира и гвоздика, – пожимая плечами, ответила Поля.

– Да-да, сейчас сделаем, – заторопился Тимур. – А как звали вашу бабушку? – внезапно спросил он.

– Почему звали? – удивилась умненькая Поля. – Обе мои бабушки живы. Одна – Магда, мама мамы. А другая Валентина – мама папы. Правда, с бабушкой Валей мы виделись два раза в жизни.

– Я понял, я понял. – Совершенно растерянный, Тимур ринулся внутрь кафе, собирая в кучу мозги.

Произошедшее не укладывалось у него в голове. Эта девочка не просто говорила словами погибшей на его глазах Веры Петровны, она повторяла ее интонации, ее взгляд, дотрагивалась до его руки так же тихо и манко, будто извиняясь, что мечтает соблазнить.

Отныне эта парочка – дед и внучка – бывали в его кафе частенько. И Тимур, как и раньше, заказывал бариста сварить двойной капучино с порохом. Потом этот рецепт перекочевал в меню, пользовался большим спросом и стал визитной карточкой заведения. Тимур поначалу думал, что сходит с ума, общаясь с Поленькой, которая то была обычной девочкой, то вдруг превращалась в Веру Петровну. Даже попросил знакомых найти ему психиатра. Но потом привык, смирился и находил удовольствие в том, что приобщен к тайне, в существовании которой он нисколько не сомневался.

* * *

Вере Петровне запретили кофе. Она, страстно любившая его всю жизнь, привыкшая выпивать по семь-десять чашек в день, дико страдала. Как только сиделка тайком, закрыв на кухне дверь, наливала себе стаканчик растворимого, Вера хищно втягивала ноздрями еле уловимый аромат и начинала тихо скулить, потом громко плакать и затем крушить все в квартире. Павлик позволял ей одну, сильно разбавленную кружечку в день. На двести миллилитров воды – одна чайная ложка «Нескафе», пол-ложки сахара и немного сливок. Мать блаженно глотала светло-коричневую жидкость, чмокала губами и показывала на подвесной кухонный шкаф, где у Павлика хранилась арабика в зернах и много пакетиков специй.

– Нельзя, мамочка, – сочувственно смотрел на нее Павлик. – Врач не разрешает, у тебя давление поднимается, ты шуметь начинаешь.

Вера Петровна понимающе кивала, но как только чашка опустошалась, начинала жалобно стонать. Однажды, гуляя с матерью по улице, Павлик увидел, как она подобрала возле урны выброшенный стаканчик из-под кофе и жадно выпила остаток на дне. Сорвался, накричал на нее, как на собаку: фу-фу! Позже рассказал об этом Антону Андреевичу, но тот остался неумолим.

– К сожалению, она как ребенок. Ему не объяснить, что нельзя, например, шоколад. Только осознанный человек может контролировать свои желания.

Павлик по-прежнему вел себя с мамой как с малышом. Но, что характерно, малышом растущим. Шли годы, и Вере Петровне уже неинтересны были надкроватные карусельки или прорезыватели для зубов. Она, несколько лет проведя в памперсах, начала проситься на горшок, отказывалась есть пюре, которые только и могла переваривать еще недавно, и просила жесткую пищу – мясо, картошку. Через три года на прогулке (с сыном они гуляли ежедневно) увидела сидячую детскую коляску, покинутую малышом, залезла в нее и уперла слишком длинные ноги в асфальт. Вера Петровна была нетяжелой, но коляска хрустнула, явно не рассчитанная на взрослого человека. Подбежала гневная мамаша, начала кричать, но Павлик тут же открыл портмоне и вынул три пятитысячные купюры.

– Да бог с вами! – сразу пристыдилась мамаша. – Коляска стоит максимум три тыщи, – она вернула ему две красные бумажки и полезла в кошелек за сдачей.

– Не волнуйтесь, пусть это покроет моральный ущерб от шока, – улыбнулся Павлик.

– Это ваша мама? – потеплела женщина. – Альцгеймер?

– Что-то в этом роде. Деменция. Какая-то странная форма, – кивнул Павлик.

– Очень вам сочувствую, – вздохнула она. – Мы недавно отца похоронили с этой же болезнью. Что он творил! Бил сиделку, фекалиями мазал стены…

Они распрощались, но, оказавшись соседями по подъезду, часто потом встречались в лифте. Павлик надеялся, что до таких страшных прогнозов не дойдет. Да и Антон Андреевич, видя, как «растет» его пациентка, выражал надежду, что мозг восстановится и «повзрослеет». Но по-прежнему советовал Павлику «воспитывать» мать сообразно «возрасту». Сын так и делал. Водил Веру Петровну в детские магазины, где она выбирала уже игрушки «постарше», просила купить карандаши и раскраски, рисуя дома разными цветами, пытаясь не выходить за контуры предметов.

– Мам, а почему у тебя медведь зеленый? – со смехом спрашивал Павлик. – А ослик – красный?

– Разве? – отвечала мама. – Они оба серые.

– Ну а солнце какое? – удивлялся сын.

– Светло-серое, блестящее, – как несмышленышу объясняла она.

Павлик ничему не удивлялся. Его радовало, что она стала поспокойнее, читала детские книжки – сначала по слогам, потом бегло, с удовольствием рассматривала картинки. Чтобы быть подольше с матерью, он освободил одну комнату под временную мастерскую и работал дома. Вера Петровна подходила сзади, замирала и смотрела, как он наносит кистью тонкие мазки.

– Ты так красиво рисуешь, деда, – говорила она. – Ты просто волшебник!

– Почему «деда»? – изумлялся поначалу Павлик, но потом привык, что она называет его так странно, тем более Антон Андреевич объяснил: Вера – ребенок, и не воспринимает его как сына.

В ту осень Павлик взял заказ на копию рублевской «Троицы». Перед ним стояла хорошо отпечатанная фотография иконы в полную величину – почти полуметр в высоту. Предоплата была огромной, и Павлик торопился сделать работу в срок. Многие дни Вера Петровна заходила к нему в комнату и молчаливо наблюдала. Но однажды веселым голосом с детской интонацией спросила.

– А почему у тебя «Святая Троица» Андрея Рублева на холсте, если она написана на дереве?

– Откуда такие познания, мам? – улыбнулся Павлик.

– Ну как же! Она же висит в зале номер шестьдесят в Третьяковской галерее, – воскликнула Вера. – Ты же сам меня туда не раз водил.

Павлик испытал очередной шок. Во-первых, он не водил ее в Третьяковку. Во-вторых, Вера Петровна – жена и мать художников – никогда особо не разбиралась в искусстве. Она, конечно, слушала «лекции» и молодого Архипа, и впоследствии Павлика, но ничего не запоминала и к живописи не испытывала страсти. Знала, может быть, семь-десять самых знаменитых картин. Но не более. Определить, что эта Троица именно Андрея Рублева и что она висит именно в шестидесятом зале галереи, куда он и сам не раз ходил, изучая подлинник, она явно не могла. Антон Андреевич от такой информации встал в тупик. Это не вписывалось в его теорию о «взрослении маленькой Веры».

– Вы знаете, – почесал голову психиатр на очередном визите Павлика, – есть ощущение, что она не просто ребенок. Она – конкретный ребенок.

– Что вы имеете в виду?

– Да черт его знает, – с шумом выдохнул Антон Андреевич. – У меня вообще такого в практике не было. Наблюдаем дальше.