10. Лидия

Когда после смерти Эндрю меня насильно упекли в психиатрическую больницу, это был не первый раз, когда я покидала дом против своей воли. Я почти год провела в доме своей тети сразу после того, как мне исполнилось девять лет. После несчастного случая папа не хотел, чтобы я оставалась в Авалоне.

Это случилось через два года после скандала с мамой, когда она убежала с водопроводчиком. Она хотела забрать нас с собой, но папа не позволил. Сказал, что ему вообще не стоило жениться на женщине такого низкого социального статуса и что он никогда не оправится от того унижения, которое моя мать, Мишель, ему нанесла.

Вскоре мы привыкли, что ее больше нет с нами. В первый год я каждый день засыпала в слезах, мечтая, что она вернется. Диана называла меня малявкой и говорила, что мама нас не любит, но эта была неправда. Когда-то мама меня любила. Я помнила это чувство.

Мама была очень красивая. Я довольно неплохо ее помню, хотя все фотографии были уничтожены. Когда я смотрю в зеркало, до сих пор вижу ее черты, хотя сейчас я намного старше, чем была она, когда я видела ее в последний раз. Она умерла где-то в 1960-е и, видимо, за границей. Она прислала мне открытку в день свадьбы, но я не смогла ее сохранить. Папа бросил открытку в камин. Моя сестра-двойняшка, Диана, была совсем не похожа на нас с мамой. Я была светленькой, а она – темненькой; у меня были голубые глаза, у нее – карие; у меня было точеное лицо, а у нее даже подбородка не было. Диана была некрасивой, но, хотя она и не унаследовала внешность матери, ей досталась порода отца. Она была утонченнее меня. Я помню, папа говорил, что меня невозможно научить никаким манерам.

Я прилепилась к Диане после ухода матери и обожала ее всем сердцем. Мы всегда были рядом. Но я ценила наше сестринство больше нее. Если честно, это раздражало: Диана все время хотела делать что-то отдельно от меня и даже одевалась по-другому. Она любила меня, разумеется, любила – сестры должны любить друг друга, особенно двойняшки, – но с годами мне начало казаться, что я ей не очень нравлюсь. Иногда она с омерзением смотрела на меня, когда я жевала с открытым ртом или, забывшись, облизывала нож. Она называла мои любимые книги чушью и говорила, что предпочитает классику. Если я ее чем-то расстраивала, она целыми днями со мной не разговаривала. Диана говорила, что ждет не дождется, когда вырастет и у нее будет собственный дом; мне не нравилось думать о доме, в котором нет ее, и я часто плакала после таких разговоров. Но всегда быстро ее прощала.

Интересно, будь Диана жива, мы бы сейчас были друзьями?

На какое-то время после маминого ухода папа ушел в себя. Он часами сидел запершись в библиотеке и пил бренди. А потом выходил оттуда пьяный. По большей части он меня игнорировал, потому что я напоминала ему маму. Но Диану он сажал себе на колени, рассказывал ей истории, угощал конфетами и щекотал. Все внимание, которое раньше поровну делилось между нами тремя, доставалось ей. А я осталась на попечении нашей няни и домработницы Ханны, от которой пахло нафталином и табаком. Постепенно отец снова меня полюбил, но я чувствовала его настороженность, будто он ждал, что я в любой момент могу его предать. Наверное, в итоге я так и сделала, хотя всю оставшуюся жизнь пыталась искупить свою вину.

Был 1941 год, и мы с Дианой отмечали девятый день рождения – первый праздник с ухода мамы. Мы были в безумном восторге. За все предыдущие годы мы ни разу не бывали на праздниках – видимо, папа запрещал. Были приглашены все пятнадцать девочек из нашего класса, а папа заказал нам новые платья и ленты для волос. Он даже воспользовался своим влиянием, чтобы достать лишние продуктовые талоны. Был необычайно жаркий май, так что на улицу, в сад, выставили несколько столов на козлах. Они ломились от миниатюрных сэндвичей, желе и пирожных, накрытых сетками от ос. В конце каждого стояли ведерки льда с бутылками имбирного эля. Между яблонями натянули флажки. Папа решил, что траур по нашей матери окончен, и это было первое внешнее проявление его намерения восстановить связь с миром. Он пригласил свою сестру, тетю Хилари, и еще пару друзей, которые пришли в одинаковых майках и смеялись над каждым его словом. Она дала каждой из нас по шиллингу и весь следующий час восхваляла собственную щедрость. Когда пришло время, к которому были приглашены гости, мы с Дианой уже стояли на коленках на кушетке в гостиной и прижимались носами к окну, ожидая, кто придет первым. Первой оказалась Эми Мэлоун, и мы чуть с ног ее не сбили своим энтузиазмом: сразу повели в сад, показали пруд, и кучу угощений, и флажки, и огромную деревянную лошадку, которую с утра презентовал нам отец. Мы по очереди покатались на ней, потом еще какое-то время поиграли, пока я не осознала, что больше к нам в дверь не постучалась ни одна живая душа. Где они все? Папа со своими друзьями беседовали в дальнем конце сада, пока мы с Дианой постоянно бегали в дом и обратно, проверяя, не пропустила ли Ханна звонок в дверь.

Никто не пришел и через полчаса, а нашей подруге Эми становилось все более неловко и некомфортно. Мы сидели на краю пруда и болтали в воде голыми ногами.

– Где все? Почему они не пришли? Не захотели? – спрашивала Диана.

Эми покачала головой и закусила губу. Она чуть не плакала. Стало понятно, что она что-то знает. Диана схватила ее за руку и заломила за спину.

– В чем дело? Почему их нет? Это из-за мамы? – угрожающе шепнула она на ухо Эми.

Я не понимала, что Диана имеет в виду.

– Это… Это потому, что ваша мама… падшая женщина, – ответила Эми.

– Мы в этом не виноваты! – сказала Диана.

– Вы о чем?

Мы перестали упоминать мамино имя уже очень давно. Эми сказала, что другие родители опасаются дурного влияния, но ее папа, доктор Мэлоун, сказал, что нечестно наказывать нас за то, что сделала наша мать.

И тут я поняла, что вовсе не папа запрещал нам ходить на праздники к другим детям. Нас просто не приглашали. Я вспомнила, что одноклассники всегда сторонились нас, но мы с Дианой были настолько неразлучны, что я едва обращала на это внимание. Но обязательно заметила бы, не будь у меня сестры. Я была в ужасе. Диана посмотрела на меня как на дурочку.

– Хватит плакать, идиотка! Ты, наверное, то же самое сделаешь, когда вырастешь! Все говорят, что ты совсем как она. Ты не похожа на нас с папой. Ты деревенщина. Это тебя они боятся. Не меня!

– Я не деревенщина!

– Да, деревенщина, папа на тебя даже смотреть не может! Ты точь-в-точь как она!

Мне показалось самой естественной реакцией столкнуть Диану в пруд. Это не был срыв. Я была совершенно спокойна. Мне просто не хотелось, чтобы она все это говорила. Это было несправедливо. Я услышала глухой стук, когда она ударилась головой под водой, а когда Диана попыталась вылезти, я села ей на грудь и не дала. В этот момент мне хотелось, чтобы она захлебнулась. Я хотела, чтобы она утонула, ведь если бы сестра умерла, то больше никогда ничего такого мне не сказала. Нервный смех Эми перешел в слезы.

– Пожалуйста, Лидия, отпусти ее, пожалуйста! Она же утонет!

Мне было все равно. Эми впала в истерику и побежала искать моего отца, который вместе со своими гостями исчез в оранжерее, очевидно решив похвастаться своими экспериментами по выращиванию дынь. Я уже была насквозь мокрая, а Диана продолжала трепыхаться подо мной в воде, пока наконец не перестала сопротивляться и не успокоилась. Она усвоила урок.

– Так-то лучше, – сказала я, вылезла из пруда и потянула сестру за собой. Но удивилась, когда отпустила ее, а она снова упала в воду. Мне действительно хотелось, чтобы Диана умерла, но это было не серьезно. Она же дико на меня разозлится, и мне попадет за то, что я испортила праздник. Папа будет в ярости из-за испорченных платьев, которые теперь были заляпаны мхом и лягушачьей икрой.

Я снова притянула Диану к себе, на этот раз за плечи, но она не поднимала головы, и я заметила кровь, бегущую по ее загривку. Папа, Эми и его друзья бежали по лужайке, и все кричали на меня. Тетя Хилари побежала в дом, чтобы Ханна позвонила в скорую, а папа вытащил Диану из пруда и положил на газон, но она по-прежнему не двигалась. Он раскрыл ей рот, но он был набит водорослями, и он вытянул их одной длинной ниткой из грязи и слюны. Одной рукой он поднял ее за ногу вниз головой. У нее задралось платье, так что я увидела трусы. Я была в шоке. Папа хлопал ее свободной рукой по спине. Он плакал, как и Эми, и папины друзья – Перкисы.

Все это время я думала: «Что с ними со всеми не так? Она же в порядке». Я ждала, что она закричит на меня и начнет жаловаться папе, какая я ужасная. Я знала, что на этот раз ей потребуется очень много времени, чтобы меня простить. Но Диана все еще не двигалась. Неужели я зашла слишком далеко?

Все изменилось. Переполох поднялся гораздо серьезнее, чем когда ушла мама. В школу я больше не вернулась. Той ночью, когда все были в больнице, Ханна собрала мне сумку. Тетя Хилари сказала, что папа велел ей отвезти меня к ней домой в Уиклоу. Я хотела дождаться, пока папа и Диана вернутся, но она не принимала никаких возражений. Мне не хотелось идти, но даже Ханна не взглянула на меня, пока тетя Хилари тащила меня к машине, а я вопила и брыкалась. Я не разговаривала неделю. Я ужасно скучала по папе и Диане и не понимала, почему мне нельзя вернуться домой.

Тетя Хилари жила вместе с приятельницей – худой женщиной с костлявыми пальцами и тонкими седыми волосами, мисс Элиот. Она была школьной учительницей на пенсии и согласилась давать мне ежедневные уроки. В первую же неделю я решила, что буду подслушивать их разговоры. Я ложилась на втором этаже, натянув на ноги ночнушку и прижав ухо к полу. Из их бесед мне стало понятно, что мисс Элиот, в отличие от тети Хилари, хотя бы готова дать мне шанс.

– Она же просто ребенок, – говорила моя преподавательница. – Она не представляет, что натворила; она слишком мала, чтобы понять.

– Но есть в ней что-то не то. Как она могла это сделать? Жду не дождусь, когда Роберт заберет ее обратно. Я не могу держать ее вечно.

– Ему нужно время, Хилари. Сначала Мишель бросила его и девочек, а теперь это? Нужно было убрать ее с глаз, чтобы избежать очередного скандала. Никто не знает, что девочки в это время ссорились. Пока все считают, что Диана просто оступилась и упала в пруд. Это расценят как бытовой несчастный случай.

– В пруд глубиной в три фута? Но эта девочка Мэлоунов, она говорила, что Лидия сидела на ней в воде. Похоже, это было нарочно. На такое нельзя закрывать глаза!

– Дети вечно рассказывают всякие выдумки. И люди часто тонут на малой глубине. В любом случае Роберт сказал, что отец Эми – порядочный человек. Все остальные родители бойкотировали праздник из-за Мишель. Он был единственным, кто вообще отпустил своего ребенка на праздник.

– Уверена, теперь он об этом жалеет. О господи, – застонала тетя Хилари, – это ужасно, просто ужасно.

– Я знаю, но мы должны сделать все возможное, чтобы помочь. У этой девочки на всю жизнь останутся травмы. Мы должны убедить Лидию, что это не ее вина!

Тетя Хилари только фыркнула, но мисс Элиот сказала:

– Ты же не можешь серьезно ее винить, она ребенок!

Тогда я осознала, что убила своего лучшего друга и злейшего врага, свою сестру-двойняшку.

В конце первой недели мисс Элиот объяснила мне, что моя сестра умерла, но заверила, что это был несчастный случай и никто не виноват и что это была непредвиденная трагедия. Не проронив ни слезинки, я спросила, как это случилось. Она наклонила голову набок и внимательно на меня посмотрела.

– Ты не помнишь? Вы с Дианой… играли в пруду?

– Да?

– И Диана ударилась головой? Помнишь?

– Да.

Я написала папе много писем о том, как мне грустно и как я скучаю по нему и Диане. Я умоляла его приехать навестить меня или забрать домой. Он не отвечал. Мисс Элиот говорила, что из-за чрезвычайного законодательства в стране нехватка топлива и всем запрещено ездить на автомобилях. Я предположила, что он мог бы доехать на велосипеде, но мисс Элиот назвала меня глупышкой.

С тетей Хилари мы встречались за ужином. Она пристально за мной наблюдала и делала замечания по поводу моих манер. Перед сном она заходила в мою комнату, чтобы проверить, прочла ли я молитву и попросила ли Бога о прощении. Молитвы я читала упоенно, но мне с трудом верилось в существование Бога, который допустил, чтобы мама от нас сбежала, а я убила собственную сестру. Тетя Хилари держалась со мной отстраненно, но я все равно решила не давать ей поводов для жалоб. Даже в разгар летнего зноя в маленьком доме все равно было холодно. Когда зима сменила осень, я просто леденела. Пейзажи вокруг были идиллические, но мы жили в тени огромной горы. Мы старались максимум времени находиться на кухне, где стояла духовка. Еду выдавали пайками, и на наших тарелках порой появлялись жуткие, отвратительные вещи. Но я съедала все до кусочка, даже не поморщившись. Я помнила о манерах и никогда не повышала голос и не топала ногами. Я пыталась всегда быть похожей на леди. Совсем как Диана.

Наступило Рождество, но отец не приехал и даже не прислал открытку. Тетя Хилари и мисс Элиот пытались развеселить меня, но напускное оживление было слишком очевидным.

Когда мне разрешили вернуться в Дублин, я уже кипела от предвкушения и совершенно забыла, что как прежде ничего не будет. Мисс Элиот привезла меня на шарабане и оставила у двери вместе с сумкой. «Какой прекрасный дом, – сказала она. – Я и не знала». Все так говорили, когда впервые видели Авалон. Мы попрощались и пообещали писать друг другу. «Все будет хорошо, маленькая. Ты не плохая девочка».

В нашей спальне теперь была только одна кровать, и в шкафу висели только мои комплекты одежды, большинство из которых были мне уже слишком малы. Ханну заменила Джоан, которая была значительно моложе, но почти немая. Дианы не было. И если у тети Хилари моя жгучая тоска была похожа на безотчетную грусть, то после возвращения то, что я чувствовала, можно было сравнить с ампутацией. Я бегала по дому, носилась вверх и вниз по лестницам в поисках признаков жизни. Я проверила дыру в стене за письменным столом под окном нашей спальни и достала алую помаду, которую прятала там с самого ухода матери. Диана смеялась надо мной за то, что я ее храню; я нашла ее под плинтусом в папином кабинете, и в первый год после маминого отъезда она все еще неуловимо пахла ее парфюмом. Я принюхалась к ней теперь, но аромата больше не было.

Внизу я резко остановилась у кухонного окна и увидела, что пруд осушили и засыпали землей. Тишина пробирала меня до костей и грызла изнутри, так что я села за пианино и долго-долго играла, пока не услышала папины шаги в коридоре.

Я во весь опор понеслась к нему и схватила его за талию, прижавшись головой к туловищу и пытаясь услышать сердце. Сначала он держал руки перед собой, как будто не хотел ко мне прикасаться, но я его не отпускала и в какой-то момент почувствовала, как его огромная теплая рука легла мне на затылок, а вторая – медленно приобняла за плечи. Отец поднял мое лицо и заглянул в глаза.

– Нам нужно начать все сначала – мне и тебе. Только мы друг у друга и остались.

После этого проще было не говорить про Диану, хотя она и улыбалась нам из рамки с фотографией на каминной полке.

В дом наняли новую преподавательницу, и папа выбрал предметы, которые я должна была изучить: латынь, музыку, изобразительное искусство, литературу, вышивание и тому подобное. Я очень упорно трудилась и преуспевала во всем. Папа сказал, что мне нужно обратить внимание на осанку, и выписал из Франции крошечную женщину – педагога по балету. Места у нас было предостаточно, так что станок установили прямо на втором этаже, и там, в новоиспеченном танцевальном зале, я делала жете и плие и ходила на пуантах, пока у меня не начинали кровоточить пальцы. Я полюбила мадам Гиллем. Она относилась ко мне как к собственному ребенку, хотя никогда не упоминала, есть ли у нее дети. Она взяла меня под крыло и все объяснила, когда мое тело начало меняться. Она говорила, что мне нужно общаться с ровесницами, но мне этого не хотелось. Мадам Гиллем сказала папе, что я лучшая ученица из всех, с кем она занималась. Когда мне исполнилось шестнадцать, она предложила мне поступить в балетную школу «Сэдлерс» в Лондоне. Но мысль о том, что меня снова отошлют из дома, вселяла в меня страх и ужас. Папе это показалось хорошей идеей, но к тому времени я уже заметила, как он иногда поглядывает на мадам Гиллем, и мне это не нравилось. Однажды я видела, как он помог ей надеть пальто и удержал ее руку в своей, как раньше делал с мамой. Она улыбнулась ему. Она планировала убрать меня с дороги? Я уже усвоила, что верить нельзя никому. Я прекратила есть, пока идея с балетной школой не была отброшена, а мадам Гиллем – уволена. Но я продолжила заниматься, чтобы оставаться гибкой и подтянутой. За станком наверху была зеркальная стена, и мне нравилось представлять, что девушка в отражении – Диана и мы с ней теперь близнецы и танцуем в дуэте.

Много лет спустя, когда я познакомилась с Эндрю и он спросил о девочке, которая сидела рядом со мной на старой фотографии, папа рассказал ему, что моя сестра Диана трагически утонула, когда мы были детьми, и резко сменил тему. Когда мы с Эндрю стали более близки, он подробнее расспросил меня о происшествии, и я соврала, что все произошло на пляже. Он крепко прижал меня к себе, сочувствуя моей утрате.

Я забеременела Лоуренсом через три года после свадьбы. Мы с Эндрю были ужасно счастливы, что мне наконец удалось зачать, а когда я сообщила новости папе, он открыл бутылку винтажного вина, чтобы это отметить.

– Давно пора! – сказал он.

Я не совсем понимала, чего ожидать, ведь у меня не было ни сестры, ни матери, которые могли бы дать совет. Моя невестка Рози, королева плодовитости, обрушилась на меня с советами, книгами, буклетами, мазями и настоями, но я предпочитала во всем разбираться сама. Беременность была тяжелой и утомительной, а роды – просто чудовищными, но, когда акушерка положила моего новорожденного ребенка мне на грудь, я впервые со смерти Дианы почувствовала полноту жизни. То, что Лоуренс родился под Рождество, было знаком судьбы. Мой самый драгоценный подарок. Я обожала своего маленького мальчика. Он был моим. Эндрю предоставил нас самим себе на первые несколько месяцев, но когда Лоуренсу исполнилось десять месяцев и Эндрю сказал, что пора переместить его кроватку в соседнюю спальню, которую уже переоборудовали в детскую, я разрыдалась. «Нам нужно вернуть свою комнату». Папа согласился с Эндрю, и на этом обсуждение закончилось.

Летом я выкатывала коляску с Лоуренсом на улицу. Когда у него резались зубки, его это успокаивало. На воздухе он сразу переставал плакать. Я лежала на коврике на лужайке рядом с коляской и слушала его гуканье, думая, что просто не заслужила такого счастья.

Когда Лоуренсу был почти год, умер папа – в тот же год, что и Джон Ф. Кеннеди. Он много месяцев болел раком, но его смерть шокировала меня не меньше смерти американского президента. Разумеется, Эндрю меня утешал, но я потеряла и маму, и Диану, и отца и теперь льнула к сыну, последней моей кровинке.

Я хотела оставить Лоуренса на домашнем обучении, но Эндрю снова настоял на своем. Он заявил, что нашему сыну нужна социализация. Я держала его дома столько, сколько могла, и когда Лоуренс все-таки пошел в школу, он был одним из самых взрослых мальчиков в классе. В первую неделю я все дни проводила перед школой, пытаясь высмотреть его в окнах кабинетов. Другие матери пробовали втягивать меня в разговоры после того, как звенел звонок, но мне не хотелось общаться ни с кем, кроме моего херувимчика. Я подхватывала его на руки и несла всю дорогу до дома.

Постепенно Лоуренс стал чаще говорить о других детях и своих учителях, и я почувствовала первые уколы ревности. Он становился независимым мальчиком, и с возрастом я стала к этому привыкать, но та глубокая связь, которая была между нами, начала истончаться. Вскоре после седьмого дня рождения Лоуренс отказался садиться ко мне на колени, с поощрения Эндрю. «Ты слишком привязана к мальчику. Дай ему продохнуть». Мы пробовали завести еще одного ребенка. Я сказала Эндрю, что хочу пятерых. На пятерых он не согласился, но решил, что пара братьев или сестричек будут для Лоуренса не лишними. Мы пытались, но ничего не получалось, не получалось – и снова не получилось. Лоуренсу суждено было остаться моим единственным ребенком.

Спустя сорок лет после смерти Дианы я эхом повторила сыну слова отца: «Нам нужно начать все сначала – мне и тебе. Только мы друг у друга и остались». Бедному мальчику столько пришлось преодолеть, но он справился, проявив невероятные рассудительность и благоразумие. И все это он сделал ради меня.

Первые несколько месяцев после возвращения из заточения, связанного со смертью Эндрю, прошли странно. Я полностью отдала бразды правления Лоуренсу. Прошло немало времени, прежде чем я осознала, что у нас нет денег. Лоуренс ходил на встречи с банковскими управляющими и юристами. Я на это была не способна. Новости оказались прискорбные. В какой-то момент Эндрю заложил Авалон, чтобы инвестировать деньги по совету Падди Кери. Хотя благодаря смерти Эндрю залог был погашен, оставалось у нас совсем немного. Кери говорил Эндрю, что инвестировал его деньги в какой-то золотоносный фонд, но на самом деле просто закачивал их в свои сторонние проекты в тщетной надежде, что хоть один выстрелит и закроет его потери. Поскольку Эндрю пробыл судьей всего три года, его государственная пенсия оказалась небольшой, а та часть, на которую я имела право как вдова, – еще меньше. Выплаты Эндрю в частные пенсионные и страховые фонды, которые он делал в течение двадцати лет, тоже увел Падди Кери. Официальное утверждение завещания Эндрю задерживалось, потому что в момент смерти он преследовал его по суду. Юрист сказал Лоуренсу, что судиться с Падди Кери – пустая затея. Пытался убедить отступиться. Кери самого нагрели на украденные деньги, и, по слухам, он влачил жалкое существование где-то на западном побережье Америки.

В то время я никак не могла переварить всю эту информацию. Дозировки медикаментов оставались достаточно высокими. Я сказала Лоуренсу, что нам придется попросить денег у матери Эндрю, Элеанор. Она должна была нас поддержать. Но когда Лоуренс обратился к ней, она была поражена: оказалось, что Эндрю сам ее поддерживал последние несколько лет. Он уговорил Элеанор продать ее двухэтажный четырехкомнатный кирпичный особняк на Меррион-роуд и купить коттедж в Киллини. Эндрю заверял ее, что очень выгодно вложит ее деньги. А мне он тогда сказал, что его мать слишком стара, чтобы управляться с таким большим домом, и я про себя решила, что после смерти Элеанор все наши материальные проблемы будут решены, ведь она будет сидеть на огромной куче наличных. В самом начале наших финансовых затруднений я давила на Эндрю, чтобы он попросил Элеанор одолжить нам денег. Я думала, он упирается из гордости. На самом деле он знал, что, кроме коттеджа, у нее ничего нет, потому что сам все потерял. Все, что было у Элеанор теперь, – это пенсия. Финн и Рози послали нам несколько чеков, но напомнили (как будто это можно забыть), что у них самих восемь ртов, а нам нужно найти способ содержать себя самостоятельно. Они вместе с Элеанор выдвинули предложение, чтобы она продала свой коттедж и переехала жить к нам. У нас было шесть спален, так что сослаться на недостаток места мы не могли, но я сразу дала понять, что не поддерживаю эту идею. Элеанор восприняла это как личную обиду. Финн посоветовал Лоуренсу немедленно продать Авалон, чтобы списать все долги, но мы никак не могли этого сделать. Во-первых, это был единственный дом, который я когда-либо знала; во-вторых, слишком велик был риск, что новые владельцы обнаружат захоронение под кухонным окном.

Когда Лоуренс собрался с силами и рассказал мне о своей находке, я поразилась, как ему удалось все сложить у себя в голове и даже прийти к правильным выводам. Он знал, что останки принадлежат Энни Дойл. Он даже показал потемневший браслет, который нашел в мешке от пылесоса, и свою коллекцию газетных вырезок. Несчастный мальчик все нервы себе истрепал. Лоуренс полностью возлагал ответственность на отца, но настаивал, что мы должны пойти в полицию, чтобы семья девушки смогла наконец обрести покой. Он ни разу не заподозрил, что я что-то об этом знаю. Он ужасно боялся мне рассказывать, думая, что такие новости сразу отправят меня обратно в психбольницу. Но я уже год с этим жила, и ко мне в достаточной мере вернулось здравомыслие. Я изобразила шок, ужас и потрясение. Я кричала, плакала и отыгрывала истерику. К счастью, Лоуренс пришел к выводу, что я не выдержу скандала и внимания СМИ, которое за ним последует. Я предложила, что он мог бы перенести тело туда, где его смогут найти, но он убедил меня, что может не справиться со столь чудовищной задачей, да и риск быть пойманным слишком высок. На самом деле, мне уже начало нравиться, что у нас в пруду лежит девчонка – Диану похоронили на участке на кладбище Динсграндж, но мне нравилось представлять, что она по-прежнему здесь, в старом пруду, где я ее и оставила.

Спустя какое-то время Лоуренс по моей просьбе окружил клумбу каменным бордюром, залил цементом и водрузил сверху фонтанчик для птиц. Вдоль края возвышения он посадил несколько кустов. Но конструкция все равно выглядела странно, как какой-то священный алтарь. Лоуренс постоянно отводил глаза от кухонного окна. А потом повесил жалюзи и держал их закрытыми. Теперь на кухне всегда стоял сумрак. Мы чаще пользовались столовой, где раньше ели только по особым случаям. Лоуренс настоял, чтобы мы продали машину Эндрю. Мы ужасно мало за нее выручили и купили взамен маленькую шуструю жестянку. Я научила Лоуренса водить. Он был способным учеником.

До смерти Эндрю план неизменно заключался в том, что Лоуренс будет изучать право в Тринити-колледже, а потом пойдет стажером в «Хайленд и Голдблатт» – юридическую фирму, которую папа основал с Сэмом Голдблаттом в 1928 году. Эндрю работал там до тех пор, пока его не назначили на госслужбу, но сейчас все папины и его друзья или давно умерли, или пошли дальше и открыли собственную практику. К тому же, даже если бы мы воспользовались студенческим грантом для Лоуренса, у нас бы все равно не было дохода.

Лоуренс сдал экзамен на социального работника после получения аттестата. Я надеялась, что его могут взять в дипломатический корпус, но, видимо, это было невозможно без университетского образования. Ему предложили выбор между транспортной налоговой службой и бюро по трудоустройству. Мне налоговая служба показалась более перспективной, потому что, возможно, впоследствии он мог бы подняться до налогового инспектора. Но он навел справки и выяснил, что так не бывает. Я ужасалась необходимости взаимодействовать с безработными людьми, но Лоуренс в ответ заметил, что мы тоже были безработными людьми.

– Знаешь, женщины сейчас тоже ходят на работу, мам. – Разумеется, нелепо было даже думать о том, чтобы я вышла на работу. Я ничему не училась и не привыкла взаимодействовать с людьми из внешнего мира. Для меня было слишком поздно.

Мы выживали на мою вдовью пенсию и его скромный заработок, но, поскольку Лоуренс был одним из немногих мужчин в отделе, его быстро и регулярно повышали. Через четыре года он уже руководил коллективом из четырех-пяти человек. Он легко заводил друзей и по пятницам после работы отдыхал в городе. Меня поражала его способность сходиться с людьми. Я никогда ею не обладала – во всяком случае, после гибели Дианы; впрочем, это могло быть связано с тем, что меня оставили на домашнем обучении. Я знала, что Лоуренсу в последние школьные месяцы приходилось нелегко, но там сразу совпали и резкая смена школы, и смерть отца, и нервы из-за экзаменов, и обнаружение тела той девчонки. К счастью, это поставило крест на их отношениях с его ужасной Хелен. Я знала, что Лоуренс никогда не посвятит себя такой девушке, так что почувствовала облегчение, когда они расстались, хотя меня покоробило открытие, что это она бросила его, изменив с другим парнем. Самое невероятное, что после этого они продолжили общаться и время от времени Лоуренс звал ее домой. Она училась на медсестру. Меня удивило, что такая девушка выбрала помогающую профессию, но Хелен постоянно хвалилась, что давно переехала из дома, и раздражала меня своими рассуждениями о том, не стоит ли Лоуренсу снять себе квартиру. Но он не хотел переезжать, да и не мог себе позволить жить на два дома, так что, к счастью, это даже не обсуждалось.

Лоуренс начал встречаться с девушкой с работы – тихим, нервным, серым существом по имени Бриджет. Я видела, что он нравится ей больше, чем она ему, и что эти отношения довольно односторонние. Она точно звонила ему чаще, чем он ей, и когда я брала трубку, говорила «пожалуйста» и «спасибо» больше раз, чем необходимо. Лоуренс начал заниматься спортом и снова скинул вес, и я не могла понять, неужели он делает это, чтобы впечатлить свою мышь? Однажды он показал мне ее фото. Она была довольно средней внешности, а ее глаза закрывала пышная челка. После этого я совсем успокоилась. Он не бросит меня ради нее. Но все-таки с диетой я ему помогала.

Речи о том, чтобы родить или еще как-то обзавестись вторым ребенком, теперь и не шло. Я понимала, что это невозможно. Мне уже перевалило за пятьдесят. Лоуренс повзрослел, в этом сомневаться не приходилось, но меня достаточно успокаивала уверенность в том, что он не бросит меня. Лоуренс знал, что я не справлюсь одна. Он останется со мной, здесь, в Авалоне.