Кейд

5 апреля 2006

Прошел целый месяц, а от Маккензи — ни слова. Ни «доброе утро», ни случайного взгляда.

Четыре долгие недели я был рядом с Эмили: поддерживал ее на похоронах матери и брата, помогал пережить утрату — и тянул время.

Четыре недели я смотрел издалека на девушку, которую любил, зная, что причинил ей боль, и не имея ни единого способа это исправить.

Музыка гремела из ее спальни каждый день — и почти каждую ночь. Маму это злило, но Митч заставлял ее молчать. Кензи была его сердцем и душой, и то, что она жива и дома, значило для него все. Иногда я думал: если бы я сел с Митчем и честно рассказал, как отчаянно люблю его дочь, дал бы он мне свое благословение? Понял бы? Но потом я вспоминал Эмили — ее отчаяние, ее хрупкость — и задвигал свои желания в самый дальний угол сознания.

Эмили держалась плохо. Почти каждый день она либо плакала, либо ее тошнило. Тот телефонный разговор в ночь гибели ее семьи только все усложнил. Она знала, что я собирался с ней расстаться. Где-то глубоко внутри она это чувствовала — и теперь цеплялась за меня, как за последнюю опору.

Ситуация стала еще сложнее, когда мать Маккензи вернулась в Престон вместе с отцом Эмили, Гейбом. Они приехали, чтобы заботиться об Эмили. Мне это казалось злой насмешкой судьбы — Кензи пропала на три года, а ее мать ни разу не появилась, но я держал язык за зубами. Ради Эмили.

Маккензи вернулась в школу вместе со всеми нами, но она стала другой. Отстраненной. Замкнутой. Она не разговаривала со старыми друзьями — да и вообще ни с кем. Люди будто боялись к ней подходить.

Целый месяц я наблюдал за ней издалека. Почти молился на нее со стороны. И это ломало меня. Единственный урок, где я мог сидеть рядом с ней, был английский — нас рассадили по алфавиту. Во все остальное время Кензи проходила мимо меня в коридорах как призрак, скользила по дому так тихо, словно не касалась пола, ни разу не взглянув в мою сторону. И это разбивало мне сердце.

— Кейд, ты меня вообще слушаешь?

Нет. Совсем нет…

Я нехотя повернулся к Эмили и натянул на лицо улыбку, которой не чувствовал.

— Прости, Эмс. О чем ты говорила?

Сузив глаза, Эмили тяжело вздохнула и прижалась ко мне.

— Я рассказывала о Ди, — сказала она, когда мы шли по школьному коридору. — Я много с ней разговариваю. Она не такая плохая, как я думала.

— А чего ты ожидала? — спросил я вполуха. Честно говоря, мне было все равно.

— Не знаю… Но она правда любит моего папу, — шмыгнула Эмили. — И она совсем не похожа на Маккензи — слава Богу, потому что…

— Не надо, — спокойно сказал я, хотя внутри все кипело. — Я понимаю, тебе больно. Но не говори о ней плохо. Она этого не заслужила.

Эмили резко остановилась посреди коридора. В ее голубых глазах блеснули слезы.

— Ты все еще хочешь ее, да? Поэтому ты не спишь со мной? Поэтому не прикасаешься ко мне? Потому что хочешь ее?

Я неловко пожал плечами. У меня не осталось сил лгать.

— Я с тобой.

— И сколько ты будешь со мной, Кейд? — ее голос стал резким. — Неделю? Месяц? У тебя есть конкретный срок?

Она шагнула ближе.

— Скажи честно. Я лишь временная?

— Столько, сколько тебе нужно, — солгал я, обнимая ее.

— Столько, сколько мне нужно? — повторила она глухо. — Боже… ты невероятен.

Она замолчала, когда мимо нас прошла Маккензи — в наушниках, отгороженная от всего мира.

Эмили проводила ее взглядом.

— А если я скажу, что ты мне нужен навсегда? — прошептала она, касаясь моей щеки. — Что без тебя у меня нет смысла жить?

Холодный пот выступил у меня на затылке.

— Ты сейчас именно это и говоришь?

Эмили медленно кивнула и поцеловала меня в щеку.

— Да, Кейд, — сказала она сквозь слезы. — Именно это.