ГЛАВА 62

Хоуп

Спустя 5 месяцев

— Это твой папа был на телефоне, — объявила бабушка своим густым южным акцентом, стоя в дверях моей комнаты. — Он будет через тридцать минут.

— Хорошо, — пробормотала я, сосредоточив внимание на упрямой молнии на чемодане.

Выпустив воздух, когда мне наконец удалось его закрыть, я повернулась к бабушке и сказала:

— Бабушка, мне страшно.

— Это нормально, что ты боишься, Хоуп, — сказала она, её голос был мягким, полным сочувствия. — Мы об этом говорили, детка.

Да, мы говорили — много.

О моем прошлом.

О моем будущем.

О ребенке.

О нем.

— Если ты не готова, ты всегда можешь остаться, — бабушка настаивала. Подойдя ко мне, она взяла меня за руку и добавила: — Ты всегда будешь желанным гостем в моем доме.

Я это знала.

Но пришло время уйти.

До моего срока оставалось две недели, и, как бы тяжело мне это ни было, я должна была вернуться на Хилл.

Я хотела быть рядом с ним.

Это не изменилось за последние пять месяцев.

Но то, что изменилось, так это мое мировоззрение.

Я научилась справляться, научилась управлять своей болью.

Жизнь, к которой я была уверена, что никогда не вернусь, снова ожила в моем сердце в тот день, когда наш малыш пнул меня.

Никакие слова не могли описать те чувства, что охватили меня, когда я почувствовала тот крошечный толчок, который с течением времени превращался в более сильные удары и пинки.

Каждый раз, когда малыш пинал, мне казалось, что это он мягко подталкивает меня, говоря, что мне нужно встать. Встать из пепла моего израненного сердца и жить.

Во время моего пребывания у бабушки я много слушала ранние песни Ланы Дель Рей. Слова в её песнях, её меланхоличные тексты, говорили мне. Я скачала все её песни на телефон и слушала их постоянно, пока не выучила их все наизусть. «Blue Jeans» и «National Anthem Monologue» были моими любимыми — две песни, которые полностью разорвали моё сердце.

Я использовала музыку, чтобы выразить себя, и направляла свою боль на страницы, писав более темно и глубоко, чем когда-либо прежде.

Я не была уверена, что когда-либо опубликую еще одну книгу.

Но я писала не для кого-то, а только для себя.

Несколько сотен тысяч слов моего личного распада были запечатлены на бумаге и надежно сохранены на моем компьютере.

Бабушка дала мне убежище, чтобы я могла исцелиться, поплакать и снова собрать себя.

И хотя я чувствовала, что могу рухнуть в любой момент, я снова жила.

Я разговаривала, слушала и поддерживала настоящие беседы с людьми.

Когда моя семья звонила, я отвечала.

Когда мне писали, я отвечала.

Я делала это, и это было большим прогрессом.

Я даже несколько раз говорила с матерью.

Беседы были короткими и неопределенными, но я исцелилась достаточно, чтобы предложить ей хоть какое-то прощение.

Честно говоря, я исцелилась здесь до предела.

Теперь мне нужно было вернуться в реальный мир.

Мой мир.

А он был в Боулдере, Колорадо.

— Я готова вернуться домой, — сказала я бабушке.

Затем я обняла её маленькое тело и поблагодарила за то, что она помогла мне собрать себя.

— Ты будешь жить в этом большом доме, который твой папа тебе купил? — спросила бабушка, улыбаясь мне с любовью.

— Это коттедж, — поправила я, думая о потрясающем рождественском подарке, который мне сделал отец — трехкомнатном коттедже на двух акрах земли, менее чем в миле от дома Тиган и Ноа.

Отец перенёс всю мебель из квартиры в коттедж. Когда я растерялась, он уверил меня, что все его вещи в безопасности в коттедже, включая каждую чашку, тарелку и блюдце.

— Да, — сказала я бабушке. — Думаю, что да.

Мне был нужен новый старт.

Я должна была двигаться дальше.

Но я возьму его с собой.