Небольшая процессия медленно двигалась по промерзшей голой местности. Лорд Ливингстон, терпеливо ожидавший в Глазго последние десять дней, ехал впереди. Прямо за ним ехала Мария со своими придворными, и со всей осторожностью по неровной дороге везли Дарнли, уложенного на собственные носилки Марии, привязанные к двум лошадям. Носилки были накрыты, так что холодный ветер не касался его воспаленного лица. Но он все держал перед собою маску из тафты, защищаясь и от любопытных глаз, и от плохой погоды.
Он заметно набрался сил, хотя понадобится несколько месяцев, чтобы сыпь полностью сошла – так ему говорили, – однако еще был слаб и не знал, выдержит ли дорогу. Но путешествовать таким образом, мягко покачиваясь на подъемах и спусках с холмов, было приятно, и он, проваливаясь в сон и просыпаясь, чувствовал себя ребенком.
Мария с облегчением покидала чужую, недружелюбную территорию Леннокса. Ее пребывание в Глазго было одновременно скучным и призрачным, словно там всегда была ночь и часы шли иначе. Она подчинялась расписанию, царствовавшему в больничной палате Дарнли, и весь мир вокруг подчинился этому искаженному порядку. Теперь огромное пустое небо, восход и закат солнца стали долгожданным знамением не подвергшейся переменам нормальной жизни. Она никак не могла надышаться ледяным обжигающим воздухом, словно грудь еще была полна запахами болезни.
Странно, но вся ее слабость и тошнота испарились мгновенно, как только она столкнулась с поистине омерзительными признаками сифилиса и пережила потрясение от смертного запаха гнили. Она словно решилась не допускать собственной телесной слабости.
Она не имела известий от Босуэлла, но в них не было необходимости. Она сделала все, что могла, передавая ему политические заявления, которые удавалось вытянуть из Дарнли, но особо тревожных среди них не было. Какое бы злодейство ни намечал Дарнли на будущее, теперь, вдали от отца с его сторонниками, он будет намного слабее. В Эдинбурге нет никого, кто пожелал бы вступить с ним в заговор, никто из лордов не доверял ему и не желал иметь с ним никакого дела.
Гигантский ворон с лоснящейся широкой спиною перелетел с ветки на голое дерево впереди и ждал, пока они проедут, склонив голову набок. Потом хлопул тяжелыми крыльями и взмыл в воздух к следующему стволу. Он ни разу не каркнул, просто зловеще глядел.
На первых порах они ехали, остановившись лишь в Линлитгоу, между Коллендер-Хаус и Эдинбургом. На следующее утро их должен был встретить Босуэлл и официально сопровождать весь остаток пути.
«Почти кончено!» – думала Мария не с радостью, но с глубоким облегчением. Зная, что скоро окажется на территории Босуэлла, она снова чувствовала себя в безопасности.
Однако на следующее утро к ней обратился Дарнли, неуверенно ковылявший к носилкам. Мария отошла от коня, на которого только что собралась сесть, и подошла к нему.
– Я решил против Крэгмиллера, – объявил он. Слова, приглушенные маской, звучали не по-человечески.
– Но я приказала установить там для тебя ванны, – запротестовала она. – Врачи уже переезжают и перевозят аптекарские столы и весы. Ты же знаешь, что не можешь ехать в Холируд – он стоит в низине, там сыро. А в Эдинбургском замке холодно и сквозняки. Более подходящего места не найти. – Она старалась сдерживать раздражение в голосе. Если его разозлить, он станет еще упрямей.
– Я хочу в Керк-О’Филд, – сказал он.
– Куда?
– В Керк-О’Филд. Мне говорили, там хороший воздух, и лорд Босуэлл, чья жизнь была в опасности, недавно там останавливался и совершенно поправился.
– Но уже все готово.
– Так отмени приготовления, – высокомерно велел он, задергивая занавеси носилок. – Я хочу, чтобы мы расположились в Керк-О’Филде.
– «Мы»? Я не смогу остаться с тобой, пока ты полностью не закончишь лечения!
– Я просто прошу, чтобы ты остановилась в том же доме. Не обязательно в одних покоях. Я только хочу, чтобы мы жили под одной крышей. Ты не можешь мне этого обещать?
– Дарнли…
– Такая ничтожная просьба! Последняя, с которой я к тебе обращаюсь!
Он говорил так жалобно, так умоляюще.
– Хорошо, – сказала она.
Под Эдинбургом на дороге из Линлитгоу ее поджидал Босуэлл со своими людьми, сидевшими на конях так спокойно и прямо, словно стояло лето и не надо было коротать время, трясясь в ознобе.
Ее захлестнула огромная волна возбуждения и облегчения. Дорогое лицо, излучающее уверенность и силу, вновь было рядом. Когда они поравнялась и он ее приветствовал, она сказала:
– Мы едем не в Крэгмиллер, а в Керк-О’Филд.
Удивление выразилось на лице Босуэлла.
– В церковь?
– Нет, в дом, где выздоравливал лорд Бортвик. Король желает лечиться там.
– Но…
Мария покачала головой:
– Король настаивает.
Добравшись до Эдинбурга, въехали в ворота в городской стене, проделали короткий отрезок пути по Хай-стрит, близ Святого Эгидия свернули вниз по Блэкфрайерс-Винд, боковой улице, шедшей прямо на юг, сбегающей вниз после пересечения с широкой Каугейт, а потом вновь поднимающейся к церковным строениям на холме, почти за городской стеной. Действительно, некоторые из них выступали за стену, ибо строились, чтобы стоять в чистом поле, откуда и взяли свое название. В старые времена вдоль холма на шестьсот ярдов тянулись три величественных религиозных ансамбля – монастырь Блэкфрайерс, церковь Керк-О’Филд и францисканский монастырь. Реформаты и мародерствующая армия Генриха VIII обошлись с ними не лучшим образом. Блэкфрайерс, где была некогда государственная церковь и великолепная гостиница для благородных гостей, лежал нынче в руинах; у францисканцев дела обстояли не лучше. Керк-О’Филд, когда-то служившая Священной коллегией, где готовили священнослужителей, сохранил расположенные четырехугольником постройки, но они перешли в руки гражданских властей. Роберт Бальфур получил дом настоятеля, а герцог Шательро, глава дома Гамильтонов, переехал в бывший госпиталь и гостиницу.
Королевская процессия въехала в четырехугольный двор с древним крытым колодцем в центре, и лошади, везшие носилки Дарнли, остановились. Высунув худую бледную руку, он отдернул занавеси и спустил ногу. Сэр Энтони Стэнден мгновенно оказался рядом, помогая ему выйти.
Дарнли оглянулся, осматривая здания. Большое, принадлежащее герцогу, было не для него. Ему отводились дома Бальфура – их было три смежных, – прямо напротив герцогских.
Вполне самоуверенно, по-хозяйски, из самого нового на вид здания появился Роберт Бальфур.
– Добро пожаловать, ваше величество, – сказал он, кланяясь. У него тоже были светлые глаза, как у брата, но гораздо более натуральные. – Все готово. Это большая честь, да, большая…
В самом деле, весь примыкающий дом с длинными соединяющимися комнатами был готов. В доме старого настоятеля верхние покои проветрили и застлали свежей соломой. В дальнем конце большой комнаты соорудили помост. Во всех каминах пылал огонь, и холод медленно отступал.
Мария приложила руку к холодным стенам, ощупывая камни. Они были почти сухими. В это время года понадобилось бы несколько дней, чтобы высушить их. И постройка помоста в пятнадцать футов шириной требовала времени и плотников.
«Они давно знали и готовились к нашему приезду, – подумала она. – Но ведь Дарнли только сегодня утром неожиданно объявил, что хочет сюда ехать».
Неожиданно объявил? Неожиданно объявил о том, что было уже решено и устроено?
Она почувствовала боль и тяжесть в голове под украшенной драгоценностями шапочкой.
«Что происходит? Кто знал, что мы приедем? Почему Дарнли пожелал здесь остановиться?»
Она оглянулась на мужа, всегда высокого и стройного, а теперь согбенного, точно карлик. Он задумал следующее убийство? Кого он теперь собрался убить?
«Меня?
Нет, он меня любит… Раб любви.
Босуэлла? Кажется, он его подозревает, но должен знать, что Босуэлл единственный среди лордов, кто никогда не вступал против нас ни в какие интриги. Лорда Джеймса? Мейтленда? Да, он их ненавидит, но одинок в своей ненависти. Лорд Джеймс с Мейтлендом не беспомощные иностранцы, как бедный Риччо…»
Ее охватило чувство презрения. Отыщется ли в Шотландии еще хоть один человек столь жалкий, что не нашел бы союзников и друзей заговорщиков? Только это больное, развратное, слабоумное существо! Пускай строит планы, они будут такими же бессильными, как он сам!
– Нам надо послать за мебелью, – сказала Мария, взглянув на Дарнли. – Я уже приказала отправить многие вещи в Крэгмиллер. Теперь мы заберем из Холируда твою кровать, ту, с коричнево-фиолетовыми покрывалами с золотым и серебряным шитьем, которую я недавно тебе подарила; драпировки для стен – они уже так просохли, что, по-моему, можно не волноваться за вышивку… набор из семи голебенов со сценами охоты. И разумеется, для туалета, твой стульчак, чтобы ты мог, когда понадобится… – Она не видела лица Дарнли под маской из тафты. Злится? Сконфужен? – …облегчиться, выпустив жидкость, которая так тебя мучит, – громко договорила она.
Мария надеялась, что он сконфузится. Пусть все представят его присевшим на краешек бархатного стульчака, испускающим дурные звуки и запахи. О, пусть это для всех послужит подтверждением его королевского достоинства!
Он отвернулся, и она сразу же устыдилась. Дурак, хнычущий самовлюбленный ребенок, явно замышляющий очередные злодейства. Но опуститься до насмешек над его слабостью и публично высказывать замечания о кишечнике непростительно.
– Я также послала за всеми лекарствами и за ванною для лечения, – поспешно добавила она. – А если найдется и для меня подходящее место, я тоже буду здесь ночевать.
Дарнли все стоял, скрестив на груди руки и угрюмо уставившись в пол.
– Для вас, разумеется, место найдется, – мягко вмешался Роберт Бальфур. – Прямо под покоями его величества. Позвольте мне вам показать.
Они повернулись и прошли сорок футов назад через длинный зал. В соединяющем здания коридоре пришлось подняться на две-три ступеньки, так как дома стояли на разных уровнях.
Бальфур шел впереди, указывая дорогу, вниз с каменной площадки по винтовой лестнице к покоям, таким же, как у Дарнли, – передняя, смежная с большой спальней.
Даже здесь горел огонь, и от сладкого запаха тростника, смешанного с травами, в комнате пахло, как на увядающем июньском лугу.
– Должно быть, вы очень богаты, если греете и наполняете ароматами пустые комнаты, или очень придирчивы, не желая оставлять дело несделанным, – заметила Мария, внимательно наблюдая за Бальфуром.
– Должен покаяться в некоторой расточительности, – признался он. – Это моя слабость.
«Вовсе нет», – хотела сказать Мария, но что-то, какое-то инстинктивное побуждение, удержало ее. Мех на его камзоле потерся, он не носил ни драгоценностей, ни золота. Расточительность не входила в число его прирожденных пороков.
«Ему приказали все приготовить, в том числе комнаты для меня, и сделать их как можно более привлекательными, – подумала она. – Но кто приказал?»
И внезапно все – уединенность, небольшие помещения, где не требовалось многочисленной охраны, – обрело зловещий и знаменательный смысл.
Она заметила, что Бальфур глядит на нее.
«Ежели некто ищет моей смерти, как искал смерти Риччо, конечно же, ничего не выйдет, – думала она. – У меня есть Босуэлл, он позаботится, чтобы мне не причинили вреда».
– Эти комнаты прекрасно подходят, – сказала она наконец.
Как только позволили приличия, она покинула Керк-О’Филд и отправилась в Холируд под предлогом необходимости отобрать мебель и вещи для отправки в дом к выздоравливающему.
Ее должно было радовать возвращение, но и над Холирудом нависла та же атмосфера беды, что и над Керк-О’Филдом. Казалось, что собственные ее апартаменты полны привидений – Риччо, Рутвена, множества других, безымянных, но ощутимо присутствующих. Эти комнаты никогда не очистить от зла.
«Что ж, это лишь потому, что мы с Босуэллом никогда не бывали здесь вместе», – догадалась она.
Мысль о том, чтоб заняться любовью в комнате, где был убит Риччо, казалась чудовищной.
Она уже давно изнывала от желания переброситься с Босуэллом хоть одним словом. Слуги ее хлопотали, разжигая камины: как правило, даже в королевских апартаментах не разводили огонь в отсутствие их обитателей.
Огонь… тщательные приготовления… все это необычайно тревожно.
Босуэлл появился в дверях, и сердце ее замерло.
«То, что когда-то сказала мне Диана де Пуатье, правда, – с удивлением вспомнила она. – Если любишь кого-то, у тебя дух захватывает, когда он входит в комнату».
Брови его были нахмурены, вид отсутствующий. Она разом забыла свои тяжкие мысли, думая лишь о том, как утешить его. Он беспокойно оглянулся на слуг и камердинеров. Их присутствие не позволяло ему говорить, но и отослать их было нельзя, не вызвав подозрений.
Поэтому она проговорила:
– Не странно ли, что у короля возник внезапный каприз и он пожелал обосноваться в Керк-О’Филде? Не могу понять почему. Это осложнит уход за ним, но он настаивает.
Слуги возились с огнем, который не желал разгораться. Комнату наполнили клубы дыма, никто не проверил, прочищены ли камины. Послышался шорох и писк, когда оттуда высыпали выкуренные угнездившиеся там животные. Босуэлл с отвращением глянул на них.
– Вы расположились вместе с ним? – сухо спросил он.
– Я буду его навещать, но не хочу мешать врачам. В конце концов, лечение – самое важное. Там есть большая приемная, – добавила она, – с уже выстроенным в одном углу помостом. Возможно, когда он пойдет на поправку, придворные смогут его посещать. Да, я должна переправить туда его трон. Он понадобится для приема просителей.
Босуэлл взглянул на слуг, все еще сгрудившихся на коленях вокруг огня, и сделал ей знак глазами.
– Пожелаю ему скорого выздоровления, – сказал он, поклонился и вышел.
«Постой! – хотелось крикнуть ей. – Подожди! Я должна поговорить с тобой о том, что происходит».
Безнадежно. Надо ждать, пока выдастся случай для встречи наедине.
В течение следующих нескольких дней Дарнли держали в строгой изоляции, пока врачи проводили курс лечения, включавший горячие ванны с солями и бараньим жиром, отвары сушеного красного перца с шелковицей, компрессы с розовым маслом и камфарой, чтобы исцелить поврежденные участки кожи и не допустить образования шрамов. Между процедурами, проводившимися через каждые четыре часа, он должен был лежать в постели и спать. Впрочем, на самом деле ванна наполнялась горячей водою так долго, что половину свободного времени Дарнли не давали заснуть слуги, таскавшие ведра воды и каждый раз снимавшие дверь, которою накрывали ванну вместо крышки, чтобы она не остыла.
Зная, что он постоянно у слуг на глазах, он занялся чтением. Распевал псалмы, изучал Библию, тайно держал рядом с кроватью четки. Он хотел, чтобы в последнюю неделю его запомнили кающимся и благонамеренным. Он писал письма отцу, немало тревожащемуся о его безопасности, успокаивая и описывая заботливость примирившейся с ним королевы.
«Милорд, я решил написать Вам с сим посланцем о моем добром здравии, благодарение Богу. Оно поправляется быстро, благодаря тщательному уходу, выказывающему ее добрые намерения, я имею в виду любовь свою, королеву. Заверяю Вас, что на сей раз она поистине предстает истинной любящею супругою. Надеюсь, Господь просветит радостью наши сердца, которые так долго печаловались. Все, что пишу я в сем письме Вашему Лордству, засвидетельствует и посланник. Итак, возблагодарим Господа Всемогущего за наше счастье, и я поручаю Ваше Лордство Его покровительству.
Из Эдинбурга, 9 февраля, Ваш любящий и покорный сын
Да. Господь просветит радостью их сердца. Скоро они вместе предстанут перед Ним, оставив юдоль печали и слез.
Но когда на эти процедуры не будет уходить столько времени, и королева сможет провести здесь ночь? Иначе план не удастся осуществить. А если не здесь, то где же?
Через четыре дня строгого режима доктора заявили, что изумлены и удовлетворены его выздоровлением. Число ванн сократили до двух – одна по пробуждении, вторая перед сном. Компрессы отменили, только накладывали бальзам на язвы и разрешили вернуться к обычной пище.
– Ваше величество, можете принимать посетителей, – объявили они, – после утренней ванны. Только, – врачи переглянулись, – прежде чем дать кому-либо аудиенцию, ваше величество должны чистить зубы вот этим сушеным розмарином и полоскать рот лавандовой водой.
Дарнли насупился. Значит, у него изо рта дурно пахнет? Это оттого, что ему не дают настоящей еды, вот и все. Он схватил коробочку с розмарином.
– Хорошо.
Один из врачей протянул ему небольшое зеркальце.
– Больше нет необходимости носить маску, – сказал он.
Дарнли осмотрел свое лицо. Ярких пурпурных пятен стало меньше, но щеки и лоб еще покрыты круглыми розовыми бляшками.
– Вот этот бальзам содержит белую глину. Он поможет скрыть следы. – Врач нанес немного бальзама на лицо Дарнли.
Дарнли разулыбался. Результат поразительный. Пятен почти не видно.
– Что касается волос вашего величества, вы можете носить шляпы, пока они снова не отрастут.
Врачи радовались своим успехам. Теперь король снова может появляться на людях – до следующего обострения болезни, которое неизбежно наступит и станет фатальным.
Приемная была забита придворными, жаждущими выразить почтение – или поглазеть на больного короля, чтобы удовлетворить любопытство и сообщить об открытиях своим господам во Франции и Англии. Лорд Джеймс, Босуэлл, Мейтленд, Хантли, Аргайл, Мар и Керколди Грейнджский столпились вокруг двойного трона, крытого красной и желтой тафтой, где вместе сидели Дарнли с Марией. Пришли и братья Бальфур, равно как Джон Стюарт из Траквейра. Филибер дю Крок, французский посланник, и Моретта, медлительный савоец, наконец-то прибывший, ловили каждое произнесенное слово.
Огонь пылал, музыканты играли, велась легкая болтовня о погоде и происходящих событиях. На следующей неделе начинался Великий пост, в других странах шли карнавалы, но здесь, в Шотландии, все ограничивалось одним-единственным католическим торжеством – свадьбою двух придворных королевы, француза Бастьена Паже и его возлюбленной-шотландки Маргарет Кроуфорд. После церемонии в воскресенье в Холируде состоится бал в костюмах, с играми и маскарадом. В конце концов, Нокс в Англии и не станет вмешиваться.
Мария, как всегда, глядела на Босуэлла, легко передвигавшегося в толпе, расчищая перед собою пространство широкими плечами, ловила его голос в общем гуле.
«Господь свидетель, как я наказан за то, что сотворил из тебя кумира и посвятил тебе все свои помыслы».
Как глупо это звучало из уст Дарнли, и насколько иначе звучит теперь применительно к ней самой.
Что это, поклонение?
«Да не будет у тебя других богов перед лицем Моим… ибо Я Господь Бог твой, Бог ревнитель»[1].
Мысль о том, что Господь покарает ее и уничтожит ее кумира, Босуэлла, как уничтожил израильских идолов, устрашила Марию. Он вдруг показался таким беззащитным в толпе, несмотря на физическую мощь.
«Нельзя так любить его, – подумала она. – Но я не могу остановиться».
Она бросила взгляд на Дарнли, посмеивавшегося визгливо и слабо. Он словно почувствовал этот взгляд, тоже посмотрел на нее и неуверенно потянулся к ее руке.
– Умоляю, останься со мной нынче ночью. Мне будет приятно думать, что мы под одной крышей. – Он взял ее за руку, но в пожатии его не было силы.
Мария готовилась ко сну. Небольшая спальня – всего футов двенадцать на шестнадцать, – странным образом привлекала ее. Она напоминала ее комнату в Сент-Пьере, где Мария навещала свою тетку Рене, в тот самый вечер, когда пришло письмо от лорда Джеймса и остальных, уговаривающих ее вернуться.
Она стояла и смотрела в окно на замкнутый со всех сторон четырехугольный двор. Шел легкий снежок, накрывая землю белым покровом. Через дорогу, примерно в ста футах, стоял величественный дом герцога Шательро, сияющий в ночи множеством огней.
«Гамильтоны засиживаются допоздна», – подумала она, задула свечу и стала устраиваться под одеялами. Она нарочно отослала своих леди. Сегодня ей не нужны слуги, не нужны свидетели. Она со своим законным мужем, королем Генрихом, лордом Дарнли, под одной крышей, в одиночестве, не считая его служителей, спящих в прихожей. Если потом заявить, что он этой ночью навещал ее в постели, никто не сможет этого опровергнуть. Никто не докажет, что это ложь.
Она вздохнула. Она спасена. Она избавилась от позора рождения незаконного ребенка.
А что касается избавления от ярма брака с Дарнли… она, в конце концов, не нуждается в махинациях придворных и помощи парламента. Дарнли долго не проживет; всем видны следы смерти на его лице, несмотря на усилия врачей. Близкий конец так жутко очевиден, что все сердечные пожелания и поздравления, принесенные ему сегодня, выглядят чудовищно неприличными. Всем известно, что сифилис отступает на время перед последней атакой.
Снизу доносились стуки, повара закрывали на ночь кухни, слышались отзвуки их утомленных голосов. Потом дом затих.
Она заснула, а через какое-то время услышала чьи-то шаги на винтовой лестнице за своей дверью. Только не Дарнли! Не может же он прийти, в самом деле? Она села, чувствуя, как накатывают ледяные волны страха, и затаила дыхание.
Нет – шаги поднимались, а не спускались. Кто-то шел наверх в покои Дарнли. Кому-то понадобилось повидать его среди ночи. Врачам?
Да. Наверно. Врачам.
Она с облегчением выдохнула и снова легла. Теперь услышала шаги над собою, легкий стук, но голоса не долетали. Они говорят шепотом, чтобы не беспокоить слуг. Она закрыла глаза. Единственная ее обязанность – предоставить своему мужу лучших врачей, а не следить за лечением или за разговорами. Можно спокойно оставить все в их руках.
При появлении Бальфура Дарнли сидел в постели с неестественно горящими в свете единственной высокой свечи у кровати глазами.
– Мы ждали до трех часов, – прошептал Джеймс Бальфур. – Даже в доме Гамильтонов погасили огни. Королева спит, камеристок в ее прихожей нет. Нас никто не заметил. – Он сел рядом с Дарнли, а брат его встал с другой стороны кровати.
– Теперь я решился исполнить свой план, – проговорил Дарнли как можно тише. – Сегодня я знаю, что, если попрошу, королева согласится здесь ночевать. Раньше я не был уверен. А теперь, когда прошел через все процедуры…
– Мы весьма рады, что вы быстро оправились, – елейно встрял Роберт Бальфур.
– Мы благодарим вас, – отвечал Дарнли. – Ну, что наш план?..
– Ежели ваше высочество в самом деле решились, могу вызваться достать необходимое количество пороху, и мы сложим его в подвале твоего дома, Роберт. – Джеймс бросил взгляд на брата. – Потом, когда все будет доставлено, сможем перенести его прямо под свод под длинным залом. Прокопаем для этой цели небольшой туннель, наверняка обеспечив полную секретность.
– Под длинным залом! – воскликнул Роберт. – Ты хочешь погубить длинный зал?
– Ш-ш-ш… Его величество вознаградит нас, – прошипел Джеймс. – Мы не хотим губить зал и, в сущности, предпочли бы разрушить целиком старый дом, в котором сейчас находимся. Нам мешают два обстоятельства. Нижний этаж занимают кухни, и повара со слугами могут заметить, что мы что-то делаем прямо под ними. И уровень там слегка поднимается, так что под старым домом своды намного выше, чем под длинным приемным покоем. Понадобится в два или даже в три раза больше пороху, поскольку он должен быть плотно спрессован, чтобы добиться требуемой силы взрыва. Понял, почему надо пожертвовать длинным залом? Я знаю, ты его обожаешь, но…
– Сколько нужно пороху? – Глаза Дарнли сверкали.
– Даже для длинного зала несколько тысяч фунтов, – ответил Джеймс. – Но я знаю, как его быстро достать.
– Не вызвав подозрений? – саркастически вставил Роберт.
Джеймс улыбнулся.
– За кого ты меня принимаешь? Разумеется, не вызвав подозрений.
– Тогда сделайте это завтра и начинайте копать, – велел Дарнли. – Завтра четверг. В пятницу я попрошу королеву оказать мне милость и снова остаться здесь со своим больным, опечаленным мужем. Тогда примерно в это же время, нет, часа в четыре можно будет поджечь порох. Я прикажу оседлать лошадей и ждать меня около этого часа. Большое количество пороха будет гореть долго, и вы предупредите меня, как только его подожжете.
– Кажется, королева очень добра к вам, сир, – заметил Роберт.
– Кажется, Роберт, кажется. Но вещи не всегда такие, какими кажутся. Без всяких сомнений, и Шотландии, и придворным, и подданным лучше избавиться от нее. Ибо в Шотландии не может быть католического монарха, раз она избрала для себя реформатскую веру. Если королева останется жить, она обязательно воспитает папистом и принца. Крещение тому доказательством. А я, отсутствуя на церемонии, высказал свое отношение. Что касается двора, разве большая часть дворянства уже не восставала против нее в то или иное время? Все, кроме Босуэлла. Даже подданные, хоть они этого и не понимают, заслуживают большего, чем государыня, которая все заботится, чтоб покрасивей выглядеть, но не обладает волей, чтобы творить правосудие; все хлопочет о праве на английский трон и почти не ценит того, что имеет. Разве Шотландия не достойна государя, который чтит собственный трон, а не унижает его? – Он замолчал. Перечисление доводов утомило его. Он надеялся, что они убедительны.
– И все-таки, – пробурчал Роберт, – убийство монарха – страшный грех.
– Убили же вы кардинала, – напомнил Дарнли. – А теперь позвольте мне кликнуть Энтони Стэндена, моего камердинера, которому я полностью доверяю. Он может помочь нашим планам.
Бальфуры негромко привели серьезные возражения против привлечения кого-либо еще. Но Дарнли потребовал разбудить Энтони и поставить его в известность о заговоре. Полусонный, тот сразу не уяснил ни идеи, ни способа ее осуществления.
– У него плечи могучие, он вам поможет копать и таскать порох, – настаивал Дарнли.
– Прощу прощения, а вы позаботились об убедительных уликах, чтоб навести подозрения на других? – поинтересовался проснувшийся наконец Стэнден. – Раз это ваш дом, вас обязательно заподозрят.
Умный парень.
– М-м-м… Можно свалить вину на лорда Джеймса или на Босуэлла, хорошенько подстроив несколько улик. Пустая бочка. Или, может быть, кто-нибудь изобразит, как они проходят по улице. Я должен подумать. Спасибо, молодой человек. – Джеймс серьезно кивнул.
Когда посетители, обутые в бархатные башмаки, тихо выскользнули, Дарнли погасил свечу и улегся. Сердце его колотилось, словно он только что долго бегал.
Все должно получиться.
Он был так взволнован, что весь дрожал.
Одно время он собирался сделать именно то, в чем были уверены его подручные, – убить королеву, а самому ускользнуть.
Но нет. Если совершить чудесный своевременный побег, все узнают, что это сделал он, за ним начнется погоня и он в конце концов, так или иначе, будет наказан. Лучше умереть от своей руки, в самостоятельно выбранный момент. Вместе с ней.
Его прошиб пот. Он представил, как сильный взрыв прогремит под его кроватью, как сверкнет беспощадная испепеляющая вспышка.
Стало быть, гибель придет в огне, столь же непохожая на поджидающую его медленную безобразную смерть, как огненный арабский скакун, рожденный для скачки, на старую хромую обезьяну. У одного природа великолепная, восхищающая своей мощью, у другой – жалкая, презренная, бессильная.
Смерть в огне. Самая подходящая для прелюбодейки, даже предписанная законом. А она прелюбодейка. Все сомнения исчезли нынче днем, когда он увидел, как она смотрит на Босуэлла. Взгляд ее глаз безошибочно подтверждал это.
Что касается его собственной гибели – он испытывал странные, почти эротические переживания, когда замышлял ее, зная, что она придет именно тем путем, каким он пожелает. Он чувствовал себя Богом. Воля Господня, чтобы он умер от сифилиса или был убит лордами, как Риччо. Но он перехитрил Бога. Он не превратится в обезьяну по воле Божьей, а оседлает арабского жеребца и помчится навстречу волнующей гибели.
В четверг, шестого февраля, один эдинбургский купец получил от сэра Джеймса Бальфура шестьдесят фунтов в обмен на огромное количество пороху. Ему заявили, будто порох требуется для королевского арсенала, что, строго говоря, было правдой. Позже в тот же день братья Бальфур со Стэнденом переправили его в Керк-О’Филд. Но пороху оказалось так много, что к ночи удалось переправить в подвал дома Роберта лишь половину. В темноте принялись рыть туннель, однако к рассвету не справились.
Рассчитывали привезти утром еще пороху, а купец отказал, заверив, что сам ждет дальнейших поставок к субботе.
После того как вечером в пятницу королева удалилась в свои покои, пришлось доложить Дарнли, что еще не готово. Их встретил поток проклятий.
– Дело оказалось трудней, чем мы думали, – оправдывался Джеймс. – Но к ночи в субботу…
– Чтоб черт утащил ваши лживые души в самую черную преисподнюю! – прокричал Дарнли.
Джеймс Бальфур ощутил в усталом теле вскипающую волну гнева. Они трудились уже полтора дня, всю ночь не спали. И он вдруг усомнился в обещанной Дарнли награде. Дарнли не чувствует благодарности за все их хлопоты, не думает о риске, которому они подвергаются – ради него. Неудивительно, что все его ненавидят.
– Сир, мы делаем все, что можем, и выполним работу, как обещали, – проговорил он наконец. – Всего день-другой задержки.
– Вы не понимаете, тупоголовая обезьяна! Королева проводит здесь последнюю ночь! Мое лечение закончено! Сегодня мы переезжаем в Холируд! Я выздоровел! – саркастически прокричал он.
– Так почувствуйте рецидив, – столь же саркастически посоветовал Джеймс. – Вы, безусловно, можете это устроить, чтобы продлить пребывание здесь до понедельника.
– Королева должна в воскресенье присутствовать в Холируде на свадьбе. Вечером состоится празднество…
– Дерьмо собачье. Уговорите ее после этого вернуться в Керк-О’Филд. В конце концов, от этого зависит ее жизнь. – Бальфур удовлетворенно причмокнул.
– Все из-за вас… – продолжал Дарнли.
Джеймс Бальфур стоял и слушал, как Дарнли осыпает его всеми бранными прозвищами, которые ему когда-либо приходилось слыхивать во Франции, в Англии и в Шотландии. Оскорбления отскакивали от него, как от стенки горох; он давно стал нечувствительным к ругани. Он даже улыбался над глупым, изрыгающим проклятия мальчишкой, который совершенно не ведал, что иллюзорная сила слов не идет ни в какое сравнение с истинной силой обладателя тайны.
Безусловно, Шотландия выскажет больше благодарности сэру Джеймсу Бальфуру за сведения и труды. Шотландия устала от Дарнли.
Он все улыбался до тех пор, покуда у Дарнли не перехватило дух.
Босуэлл водрузил ноги на скамеечку, греясь перед славным огнем в отведенных ему в Холируде покоях. Комната ему нравилась, она находилась на южной стороне, а окна смотрели на дворцовые сады, в парк, на «Трон Артура». По душе приходилось и то, что проживание в этих покоях подразумевало высокий статус жильца.
Сейчас выпало немного свободного времени, чтобы почитать «Военные тонкости и хитрости» Секста Юлия, отвлечься, занявшись военными кампаниями Древнего Рима. Как они отличаются от стремительных налетов на пограничных холмах!
«Как бы я действовал в тех кампаниях?» – спрашивал он себя. Маршировать в шеренгах солдат, выстраиваться в testudo[2], сооружая черепаший панцирь из щитов, когда приближаешься к линии вражеского огня…
В дверь коротко постучали.
Босуэлл сам поднялся открывать; Френч Пэрис рыскал по купеческим лавкам в поисках костюма для Босуэлла к предстоящему маскараду, и он был один.
На пороге стоял Джеймс Бальфур с выжидающей улыбкой на устах.
– Можно? – спросил он и шагнул вперед, не дожидаясь ответа.
– Ясное дело, – ответил Босуэлл.
И тут же почувствовал, что это не простой визит. Бальфур выглядел необычайно взволнованным.
– В чем дело? – поинтересовался Босуэлл.
Бальфур сбросил плащ, стащил перчатки и нахально швырнул их на столик, где покоилась военная книга Босуэлла.
– У меня есть сведения, которые могут оказаться самыми ценными из всех когда-либо полученных вами, – важно заявил он.
– Да ну? – Босуэлл старался говорить спокойно, но знал, что нашлось недостающее звено заговора Дарнли, которое он разыскивал. Бальфур разнюхал; он, как паразит, мог подслушивать из щелей и укромных углов. – Как насчет сотни фунтов?
Бальфур рассмеялся.
– Смехотворно мало. Где ваши высокочтимые рыцарские чувства? Это все, во что вы цените жизнь королевы? Ах, есть и другие, которые больше заплатят, чтобы наверняка преуспеть. – Он откровенно притворным жестом потянулся за плащом.
Босуэлл схватил его за руку с такой силой, что ощутил под пальцами кость.
– Расскажи мне, – выдохнул он.
– Пустите руку.
Босуэлл встряхнул его.
– Назови свою цену. Мне некогда торговаться, словно рыбной торговке.
– Или наемнику? – Бальфур выдернул руку и вдруг преисполнился подозрений. – Какое вам дело?
Тут маячило нечто большее, чем желание солдата или искателя приключений поймать шанс.
– Я всегда был верен короне, – спокойно отвечал Босуэлл. – А теперь назовите цену и сообщите сведения.
– Тысячу фунтов, – сказал Бальфур. – Французскими золотыми, чтобы не выдавать источника.
– Договорились.
Он сумеет раздобыть деньги.
– Можно получить письменное подтверждение?
Бальфур вытащил клочок бумаги, служивший распиской, и Босуэлл поспешно подписал.
Затем Бальфур нарочито медленно сложил бумагу и спрятал ее на груди, потребовал вина и отхлебнул, прежде чем заговорить.
– Король собирается убить королеву.
Так он заплатил тысячу фунтов за слухи? За слухи, которые ему уже известны? Босуэлл вспыхнул от злости.
– Король не сможет этого сделать. Ему никто не поверит и не согласится служить орудием. Все слуги королевы верны ей, – сказал он.
– Порох верен тому, кто его подожжет, а он покорно лежит и ждет.
– Где? – вскинулся Босуэлл.
– В сводах под домом в Керк-О’Филде. Условлено, что в субботу королева проведет там ночь и погибнет при взрыве.
– А король?
– Подожжет порох и убежит.
– Откуда ты это знаешь?
Он издал короткий сухой смешок.
– Я сам закладывал порох. Это заняло полтора дня.
– Значит, тебе заплатили за то, чтобы ты его заложил, а теперь заплатят за то, чтоб убрал?
– Разумеется. Впечатляющий почасовой заработок, правда?
– Ты заминировал дом собственного брата? – в ошеломлении спросил Босуэлл.
– С его дозволения.
– Стало быть, он участвует в заговоре. Кто еще?
– Никто. Как всем известно, король столь непопулярен, что никто не желает вступать с ним в заговор.
Босуэлл почувствовал облегчение. Ходили слухи о разветвленном заговоре.
Бальфур улыбался.
– По правде сказать, пороха у меня маловато. Я закупил весь, что был в Эдинбурге, но он недостаточно плотно забит. Нужно еще пятьсот или тысячу фунтов.
– Предоставь это мне, – сказал Босуэлл. – Я легко могу достать его на королевских складах в Данбаре. Никто не узнает, куда он пошел. И несомненно, твой добрый брат Роберт будет рад сохранить свой дом. – Он попытался улыбнуться Бальфуру. – А король не узнает, что план раскрыт и разрушен?
– Нет.
Обещания Бальфура были еще ненадежнее лжи. Единственный способ заручиться его содействием – обмануть.
– Оставьте пока это дело. Вам следует отдохнуть после трудов, – посоветовал Босуэлл. – Вы правильно сделали, что пришли ко мне. Безусловно, вы еще будете вознаграждены, получите от короны высокие должности… – Он повел Бальфура к двери. – Мне понадобятся ключи от дома, чтобы вывезти порох, – добавил он.
– Вот. – Бальфур обронил ключи ему в ладонь, толстое железное кольцо с массивными длинными ключами, тяжелыми, словно камень.
– Всего хорошего, – попрощался Бальфур. – Не переутомляйтесь. Работа тяжелая, – и опять рассмеялся.
Он вышел, и Босуэлл повалился на скамью. Он с трудом соображал и руководствовался только чувством. Ему надо было посидеть и прийти в себя.
Дарнли подписал свой смертный приговор. Все, что остается сделать ему, Босуэллу, – это взорвать Дарнли, покуда тот не узнал, что случилось.
«Я доставлю недостающий порох из Данбара. Френч Пэрис с моими солдатами помогут привезти его и заложить. В воскресенье ночью, когда он заснет, мы подожжем порох и устроим взрыв. Люди подумают, что он сам погубил себя по ошибке. Преступление покарает преступника, все будет кончено.
Мария будет свободна. И мы сможем пожениться».
Но вместо восторга мысль эта как будто сковала его и повлекла за собой к некой неведомой гибели.
Он потянулся за военной книжкой, схватил ее, точно талисман.
«Я солдат, а не государственный деятель. Я хочу владеть лишь ее телом, не короною. И кроме того, есть еще кое-что…»
Выходит, все, кто любил ее, умирали преждевременной или неестественной смертью. Франсуа. Шателяр. Джон Гордон. Риччо. Теперь Дарнли.
Он встряхнул головой. Бабские рассуждения и страхи. Перед ним стоит задача, и, если он ее не решит, Мария умрет.
Он невольно восхитился талантами Дарнли в алхимии злодейства, позволившими ему добиться своего, когда ни один человек не желал приложить к этому руку.
– Но чтобы предотвратить это, нужен еще больший талант, – тихо проговорил он. – А кроме того, еще храбрость, время и удача.
«Пусть тебе выпадет удача, Босуэлл, – с силою пожелал он. – Пусть тебе сейчас повезет, только раз в жизни, и больше не надо будет ловить удачу».
Мария была в замешательстве. Босуэлл за два прошедших дня не появлялся в приемной, чтобы засвидетельствовать почтение Дарнли, и не присылал ей тайных сообщений.
Френч Пэрис тоже непонятным образом отсутствовал, и, хотя Мария пыталась проникнуться духом предстоящих свадебных празднеств в честь Бастьена и Маргарет, ощущение затаившегося несчастья не исчезало, и оказалось, что и жених, и невеста оба выбрали для брачных одежд черный цвет.
Оставалось всего два дня до того, когда Дарнли покинет Керк-О’Филд. Он упорно отказывался выезжать до свадьбы и отклонил приглашение на церемонию.
«Он делает это, чтобы досадить мне, – думала она. – Но даже не представляет, как чудесно избавиться от его присутствия хоть на денек!»
В понедельник он переберется в Холируд, ожидая, что вновь будет допущен в ее постель. Она почувствовала приступ отвращения при одной мысли об этом.
«И Босуэлл – как повидаться с ним наедине? Смогу ли я вообще когда-нибудь видеть его, воспользоваться роскошью провести с ним вечер, спокойно поужинать, лечь ночью в постель, где мы занялись бы любовью, и засыпали, и просыпались, и снова любили друг друга во тьме? Есть такая возможность, должна быть.
Почему мой отец мог иметь любовницу и открыто с ней наслаждаться, а я вынуждена прятаться, точно служанка?»
В порыве возмущения она ненавидела собственного отца.
«А мой дед? – горько думала она. – Он затащил в постель бабку Босуэлла, это ни для кого не секрет. А мы, внуки, не можем себе этого позволить, потому что я королева, а не король. То, что было дозволено Якову IV, не дозволено мне.
Но он не мог пылать такой страстью, как я!»
Жажда Босуэлла, любовь к нему сшибали ее с ног.
«Обними меня, поцелуй меня, прижмись ко мне…»
– Пожалуйста, ваша милость, сядьте. Вы нетвердо держитесь на ногах.
Страшно смутившись, Мария обернулась и увидела лорда Джеймса, стоявшего позади нее.
Достойный лорд Джеймс, олицетворение и воплощение королевских прерогатив ее отца, пододвинул ей стул. Она уселась, отводя глаза и зная, что вся кровь прилила к щекам.
– Должен просить у вас прощения за вторжение, но я хотел бы получить разрешение покинуть Эдинбург. – Он казался таким почтительным, словно никогда ничего не совершал без ее разрешения и одобрения. – Жена требует моего присутствия в Сент-Эндрюсе.
Чересчур поглощенная необходимостью скрыть свои возмутительные раздумья, она просто сказала:
– Мне бы хотелось, чтобы вы задержались еще на день, присутствуя на свадебных торжествах. Потом можете ехать.
– Нет, я не могу задерживаться! – Он казался взволнованным. – У жены моей выкидыш, и врачи опасаются родильной горячки. Я должен ехать немедленно.
– Хорошо. Когда вы вернетесь?
– Когда смогу сделать это без опасений.
Босуэлл осторожно забил последний участок стены порохом. Готово. Ну и тяжелая же работа! Он весь вспотел и, приложив такие усилия, понял, что раны его еще не совсем зажили. При напряжении мускулов особенно болел живот.
Но все сделано.
И как раз вовремя. Лорд Джеймс по собственному желанию убрался из Эдинбурга. Если кому-то понадобится верный признак запланированного политического убийства, надо тоько узнать, где находится лорд Джеймс. Он никогда не остается на месте преступления.
«Брось камень, чтобы никто не видел, как ты замахнулся» – таков был его девиз.
Ибо и лорд Джеймс, и все остальные желали устранения Дарнли. Но в конечном счете для выполнения этой задачи остался один Босуэлл.
«Все правильно, – подумал он. – Это я любовник королевы, это мое дитя она носит. На мне лежит личная ответственность, на них – только политическая».
Теперь наступал самый трудный момент – ожидание. Ожидание, когда минует нескончаемая суббота, ожидание свадебной церемонии, банкета, прощания Марии с Дарнли, ее возвращения в Холируд.
Арчибальд Дуглас со своими людьми окружили дом, чтобы Дарнли не убежал. Френч Пэрис подожжет пачки пороха, хотя честь эта должна бы принадлежать ему, Босуэллу. Но это оказалось невозможным.
Свадьба, состоявшаяся в католической Королевской часовне Холируда, прошла хорошо. Хоть собственный ее брак был крайне неудачным, Мария всегда радовалась в душе, видя, как другие приносят обеты.
Босуэлл присутствовал, несмотря на свои протестантские принципы, и во время обряда она глядела ему в спину, не в силах отвести взгляд и удивляясь, почему спина эта выделяется среди всех прочих и кажется особенной.
Все отправились на банкет в честь новобрачных, потом небольшая группа гостей участвовала в официальном обеде в честь отъезда Моретты, который только что приехал, представляя герцога Савойского. Он опоздал на крещение на месяц с лишним. Босуэлл сидел далеко внизу на противоположном конце стола. Мария незаметно для других смотрела на него, смотрела, даже когда оживленно беседовала с графами Аргайлом и Хантли.
– Он так опоздал, что мог бы стать крестным отцом вашего следующего ребенка, – подмигивая, сказал Аргайл.
– В самом деле…
– Подарок его великолепен. Веер с драгоценною ручкою…
Босуэлл сжимал сильными пальцами бокал с вином. Издали она не замечала, как они дрожат.
Обед заканчивался, и Мария сообразила, что остается еще несколько часов до карнавала и маскарада в Холируде и официальной церемонии «проводов новобрачных в постель». Она встала, смеясь, и предложила:
– Давайте отправимся в Керк-О’Филд, повеселим короля. Он обрадуется нам, я знаю.
«А я обрадуюсь, избавившись от всех и оставшись наедине с ним», – подумала она.
В сгущающихся февральских сумерках они пустились в путь по промезшим камням Блэкфрайерс-Винд на свет факелов, горящих близ Керк-О’Филда. Кругом разносился их смех, алые, желтые и фиолетовые плащи сияли красочными пятнами на фоне серых каменных домов и смерзшегося снега под ногами.
Дарнли ждал в доме. Мария думала, что найдет его хмурым и неприветливым, но он, наряженный в пышные, усыпанные драгоценностями одежды, был оживлен и выскочил им навстречу. Он позаботился даже о музыкантах и сотнях свечей, горделиво напялил маску с перьями и все выставлял вперед костлявую ногу в серебристых штанах.
– Прошу! Добро пожаловать! – говорил он.
Он что, пьян? Провел целый день за выпивкой? Но нет – походка твердая, речь не сбивчивая.
– Милорд! – удивленно молвила Мария, позволила ему взять себя за руку и провести в танце.
Лорды и гости стояли и смотрели, потом восторженно закричали. Дарнли поклонился.
– Пойдем еще! – просил он, подталкивая ее.
– О, милорд, вы меня утомили, – отказалась она.
Щеки его странно пылали. Не лихорадка ли?
– Пейте! Пляшите! Веселитесь! – приказывал он, обводя жестом зал.
– Ах, моя Мария, как ты прекрасна, – шепнул он. – Так прекрасна, что я хотел бы, чтоб ты была сделана не из плоти, а из мрамора и жила вечно. – Он взял ее руку, нежно поцеловал, а потом неожиданно обратился ко всей компании: – Давайте играть в кости! Вот здесь, за столом. Я все приготовил!
Становилось поздно, но, когда опустилась тьма, все последующие часы слились воедино. Невозможно было понять, семь часов или девять, и сытые желудки не подавали сигналов.
Мария увлеклась игрой, когда Босуэлл вдруг наклонился к ней и шепнул:
– Вы забыли об обещании вернуться в Холируд на маскарад?
– Еще рано, – отвечала она, изучая свои карты. Она выигрывала.
– Нет, – возразил он, – уже поздно, минуло десять. Френч Пэрис только что известил меня, что там ждут и задерживают представление.
– О!
А ведь ей еще надо переодеться. Как утомительно. У нее уже нет настроения для карнавала – долгий путь назад в Холируд по холоду, потом костюм, потом…
Если бы можно было выбирать, она не пошла бы, и продолжала играть в карты в этом уютном доме, и снова легла бы спать в маленькой каменной комнате. Но нельзя не отдать долг своим слугам. И Мария неохотно встала.
Подошла к Дарнли, мягко положила руку ему на плечо.
– Мне надо идти в Холируд, – сказала она. – Так что желаю тебе спокойной ночи.
– Но ты должна вернуться! – Голос его дрожал и звучал раздраженно.
– Увы, я и так уже очень устала. Возвращаться сюда глубокой ночью…
– Тогда не уходи!
Он вцепился в нее, и она похлопала его по руке.
– Я должна. Я обязана выполнить долг. Маргарет и Бастьен – два самых любимых моих…
– Я твой муж!
Голова Босуэлла резко дернулась в их сторону.
– Да, я знаю. Но ты завтра уедешь отсюда. Осталось лишь несколько часов.
– Пожалуйста! Пообещай, что исполнишь мое желание!
– Генри, – проговорила она самым ласковым тоном, – не будь столь безрассудным. Не стоит этого делать. Спокойнее и здоровее, если мы оба сегодня нормально выспимся. Ты только что оправился от болезни. Смотри, – она сняла кольцо и надела ему на палец, – это в знак…
– Мария! – Он чуть не плакал.
Надо уходить, иначе он ее не отпустит. А жених с невестой обидятся. Почему он такой эгоист?
– Если смогу, вернусь, – сказала она. – Но прошу, не дожидайся меня, ложись.
Лорды и леди поспешно надели плащи, подняли капюшоны и вышли в ночь.
Оглянувшись, Мария увидела, что Дарнли стоит, прижав ладони к оконному стеклу.
Она действительно очень устала, и участие в маскараде с переодеваниями окончательно лишило ее сил. Ребенок начинал беспокоить и утомлять ее. А может быть, это глупые надоедливые капризы Дарнли и стремление держаться от него подальше. Обычно она радовалась подобным празднествам, но на сей раз только ждала, когда все закончится и можно будет лечь в постель. Даже вид Босуэлла в черном с серебром карнавальном костюме не волновал ее.
Когда «проводы в постель» были добросовестно завершены и остальная компания вернулась в зал продолжать танцы, к ней подошли Босуэлл с сэром Джоном Траквейрским.
– Давайте уединимся, – сказал сэр Джон.
Лицо его было белым как мел, и он казался потрясенным. Она быстро взглянула на Босуэлла, но тот выглядел совсем иначе – хмуро и решительно.
– А что случилось?
Мужчины взяли ее под руки и повели в пустой угол.
– Даже не думайте возвращаться в Керк-О’Филд, – предупредил Босуэлл. – Я слышал, как вы обещали… королю.
– По правде сказать, я слишком устала.
Босуэлл кивнул Траквейру:
– Расскажите ей.
– Нет. Вы мне рассказывали. Вам больше известно.
– Король намерен убить вас сегодня ночью, если вернетесь в дом.
– Как? – чуть слышно спросила она.
– Пороховой взрыв.
– Что?
– Заряды приготовлены и заложены. На это ушло много дней. Вот и разгадка тайны, вот почему он так неожиданно предпочел Керк-О’Филд.
От ошеломления она не могла выдавить ни единого слова. Его настоятельные требования, чтобы она вернулась…
– Нам нужно ваше разрешение на его арест, – мягко сказал Траквейр. – Он предатель.
Она принялась яростно всхлипывать. Вероломство и хладнокровие задуманного злодейства не поддавались пониманию. Тут было что-то дьявольское.
«Клянусь в преданности и верности моей государыне, королеве Шотландии. Клянусь никогда не питать в сердце своем предательских замыслов против государыни нашей королевы и оповещать ее о подобных замыслах. Да поможет мне Бог».
– Он нарушил свои клятвы, – прошептала она.
Босуэлл бросил взгляд на Траквейра. Что за неуместные речи!
– Принимая посвящение в рыцари Чертополоха, он клялся…
– Вы разрешаете нам взять его? – настаивал Босуэлл. – Мы должны действовать по вашему приказу. Он изменник.
Босуэлл уже поворачивался, чтобы идти выполнять, но она остановила его.
– Не причиняйте ему зла, – сказала она.
– Если он окажет сопротивление при аресте, не поручусь за его безопасность, – бросил он в ответ. – Он опасен, и с ним следует соответственно обращаться. – Он снова взглянул на Траквейра. – Проводите королеву в постель. Я буду ждать вас на улице.
Однако, выйдя на лестницу, он помчался, прыгая через две ступеньки, чтобы попасть в Керк-О’Филд раньше Траквейра. Заряды лежат наготове. Никакого «ареста» не будет. Но Мария не должна этого знать.
Его тошнило, когда он видел, как Дарнли прикасается к ней, виснет на ней… Предатель – подлый, сверхъестественный изменник!
Пробегая окраинными улочками Эдинбурга, держа путь в Керк-О’Филд через старый монастырский сад, он почувствовал, как ледяной воздух обжигает легкие. Немного замедлил шаг – было темно, и луна под ноги не светила. Он тяжело дышал и производил слишком много шума.
Теперь он был уже возле дома. Свечи не горели. Дарнли со слугами отошли на покой.
В южном саду поджидал Арчибальд Дуглас со своими людьми, все были закутаны, капюшоны опущены. Дыхание вырывалось маленькими облачками, как из дымящих каминов. Все промерзли, но не осмеливались двигаться или топать ногами.
Френч Пэрис, Уильям Поури, Джон Хей и Джон Хепберн ждали с восточной стороны дома. Цепочка пакетов с порохом лежала на земле, словно змея, едва заметная.
Факела ни у кого не оказалось, Босуэлл попросил кремень и несколько раз чиркнул, пока не удалось зажечь маленький трут. Потом торжественно наклонился и поднес трут к пороху. Тот неторопливо затлел и схватился. Босуэлл наблюдал, как красный огонек стал подбираться к дому.
– Запомните, это вы его подожгли, – сказал Пэрис дрожащим голосом.
– Джентльмены, я совершил это с радостью, – отвечал Босуэлл. – Поистине, для меня большая честь возглавить столь беспримерное дело.
– Бежим! – крикнул Пэрис.
Но Босуэлл словно врос в землю, глядя на огонек, приближавшийся к цели.
Дарнли видел сон, видел себя самого, целого и невредимого, сильного и здорового, рыцаря, штурмующего стены Иерусалима, повергающего неверных. Он глянул вправо и увидал в прорезь шлема своего командира, Ричарда Львиное Сердце. И вдруг сам стал Ричардом, обретя всю его храбрость и силу…
И проснулся. Клочья сна развеялись, и его охватило разочарование. Он не смог удержать их…
И еще что-то было… что-то печальное, что-то плохое…
Мария ушла. Он проиграл.
До часу ждал и надеялся. Он так умолял ее, она должна была сжалиться и вернуться. Она такая отзывчивая и добросердечная. Если не Босуэлл остановил ее, значит…
Никогда он не чувствовал себя более сильным и в то же время беспомощным и расстроенным. План был идеален; Бальфур со Стэдненом сделали все точно по его желанию.
Сделали. Он причмокнул. Потом заплакал.
«Я еще могу убить себя, – подумал он. – Но раз ее тут нет, это будет несправедливо. И разве я вынесу, если, превратившись в дух, в привидение, увижу, как Босуэлл забавляется с нею!
Может быть, я смогу отомстить оттуда?
Нет, живой я сильнее, чем мертвый».
Закоченев, он лежал в постели, и злость мало-помалу сменялась жалостью к себе. В доме было так тихо, что он уже напоминал могилу. Каменная гробница, темная, холодная, молчаливая… Фигуры спящих слуг походили на церковные надгробья, вырезанные из камня, спящие вечным сном.
Он снова стал погружаться в сон, и вдруг до него донесся странный шум. Шорох, топот.
Крысы! Он задрожал и плотней закутался в одеяла. Он ненавидел крыс и никак не мог смириться с их постоянным присутствием даже в самом прекрасно оборудованном жилище.
Царапание.
Должно быть, крупная крыса. О, Боже милостивый, только б не вылезла посреди комнаты!
Бормотание. Человеческие голоса. Снаружи. Потом опять шорох. Но тоже снаружи.
Он задержал дыхание, чтобы лучше слышать. Ничего. Голова закружилась от нехватки воздуха. Он выдохнул, потом вдохнул.
Запахло горелым. Необычным. Это был запах не дерева, не свечи, не соломы. Это…
Порох! Кто-то поджег порох!
В страшном ужасе он вскочил с постели и кинулся к восточному окну.
Там кто-то двигался. Мужчины. Сколько их, он не видел. Было почти совсем темно.
Горел только маленький огонек, и он двигался.
Порох!
Смертельно долгую минуту он стоял и трясся. Голые ступни и ноги заледенели. На нем был лишь легкий ночной халат.
Одеваться не было времени. Даже за эту минуту, что он смотрел, огонек подвинулся ближе. А он знает, сколько тысяч фунтов пороху должно взорваться и что будет, когда он взорвется.
Он метнулся к закрытому балкону, который открывался наружу из спальни. Можно выбраться, спрыгнуть на городскую стену, что проходит прямо под ним, а потом убежать через старый фруктовый сад в открытое поле. Высокая городская стена послужит защитой от чудовищной силы взрыва.
Он подскочил к кровати Уильяма Тэйлора и разбудил его.
– М-м-м… – простонал камердинер.
– Надо бежать! – завопил Дарнли, но от страха вышел лишь шепот. Метнулся к балкону и стал вылезать на него через окно.
– Милорд, постойте! Я возьму теплую одежду и веревку и стул, чтоб спуститься. Умоляю, постойте! – Тэйлор решительно принялся собирать вещи, которые считал нужными, не понимая причин столь безумной спешки.
Дарнли не мог ждать. Он повис, вцепившись пальцами в подоконник. Ноги от холода онемели, и босые ступни ничего не почувствовали, когда он спрыгнул, стараясь попасть на верхушку стены. Поскользнулся, потерял равновесие, перевернулся и упал, не разбившись, на замерзшую землю.
Спасен! Темный дом еще стоял, стояла стена, защищая его. Он слышал, как Тэйлор пытается последовать его примеру со всем багажом – стулом, веревками и одеждами, – наделав страшного шуму.
Дарнли бросился бежать босиком через фруктовый сад. Он задыхался, и пот, казалось, застывал прямо на коже, заковывая его в ледяную броню.
Вдруг он на что-то наткнулся. На дерево. Нет, на человека.
– Стой! – сказал человек низким знакомым голосом.
Другие окружили его. Их тут целая компания.
Рука в перчатке грубо схватила Дарнли за плечо, еще кто-то заломил ему руки за спину, прижал, недвижимого, к своей широкой груди в доспехах, подался назад, оторвал Дарнли от земли, и его онемевшие ноги беспомощно задергались в воздухе.
– Не надейся сбежать, – сказал знакомый голос, словно объясняя что-то очень простое. – Придется заплатить долг.
– Какой долг? – пискнул Дарнли.
– Непростительный долг за предательство родичей. Тот, кто предал свой клан и родню, недостоин жизни.
Арчибальд Дуглас!
Слава богу, это не Босуэлл!
– О, кузен, – заныл Дарнли, – не совершайте величайшего преступления, подняв руку на родную кровь! Кровь вопиет к крови, и вы будете заколоты в отместку.
В ответ прозвучал тихий смех. Дуглас приблизил лицо к Дарнли.
– Ты простачок, кузен. Вина будет лежать не на нас. На Босуэлле. – Он обхватил огромными руками тонкую шею Дарнли.
– Нет! Нет! Пожалуйста, прошу, сжальтесь надо мной! Ах, брат, во имя Того, Кто милосерден ко всем в мире, спасите меня!
Дуглас скручивал его шею, не переставая улыбаться. Он слышал, как шея трещит, слышал плач. Дарнли брыкался и извивался, но безымянный мужчина сзади держал его крепко, хоть он и дергал ногами.
Дарнли сопротивлялся так упорно, что у Дугласа заболели руки.
– Долго умирает, – деловито сказал он. – Кто б мог подумать, что у него еще столько сил.
И тут возник Тэйлор, таща стул. Компания повернулась к нему, оставив Дугласа с его партнером держать на весу длинное бледное тело Дарнли.
– Еще один, – заметил Дуглас. – Убейте его.
Тэйлор выронил стул, метнулся в другую сторону, но трое Дугласов поймали его и задушили.
– Хорошо поработали ночку, – одобрил Арчибальд Дуглас. – Положите их.
Они положили тела под грушевым деревом в старом саду и свалили рядом вещи, принесенные Тэйлором, точно жертвоприношение гневным богам своего клана.
Босуэлл долго стоял на безопасном расстоянии, но ничего не происходило. Не погас ли запальный шнур?
– Пойду проверю уложенный порох, – шепнул он Пэрису.
– Нет! – Паж вцепился в грудь Босуэлла. – Не подходите близко! Это слишком опасно!
Босуэлл стряхнул его и быстро пошел назад к дому. И вдруг раскатистый удар страшной силы оглушил его и швырнул наземь. Правым боком он ощутил жар, выглянул из-под руки, наблюдая за превосходящим воображение взрывом. Дом буквально сорвался с фундамента, камни рассыпались – он видел живые языки огня между ровными черными рядами каменных блоков, – и полетели в стороны. Он вскочил на ноги и побежал что было сил среди жужжащих вокруг осколков. Каждый камень при прямом попадании обладал бы эффектом пушечного ядра.
Наконец, выбравшись далеко за пределы досягаемости смертоносного града, он в мрачном восхищении наблюдал за гибнущим домом. Порох обладал ошеломляющей силой. Он мог убить сотню людей, пять сотен…
И все это для устранения одного человека. Но так нужно, чтобы он погиб наверняка. Зло нелегко уничтожить.
Следующий мощный взрыв разрушил строительный материал, из которого был сложен дом, и фонтан огня вырвался через крышу в темное ночное небо.
Что, если бы Мария была там, как задумывал Дарнли?
Потрясенный, Босуэлл двинулся назад в Холируд, пробираясь через околицы и пригибаясь под разрушенными участками стены. Он должен рассказать Марии, что произошло, должен увидеть ее, чтобы избавиться от чудовищного видения, представлявшего ее средь языков пламени.
Люди бежали по улицам с криками, размахивая руками. Натянув на лицо плащ, он бежал среди них. Было слишком темно, чтобы кто-нибудь мог узнать его, но присущая ему осторожность не исчезла даже в таком ошеломленном состоянии.
Он подбежал к задним дверям Холируда в своем крыле дворца, свернул, чтобы пройти в апартаменты Марии, но было слишком поздно. Коридоры наполнились взволнованно переговаривающимися слугами и стражниками. Он не мог рисковать встречей с нею наедине, быстро прошел в свои покои, сбросил одежды и рухнул в постель. Одежда еще не успела отстыть, как раздался стук в дверь. Ворвался дворцовый стражник.
– Что случилось? – спросил Босуэлл, протирая глаза.
– Дом короля взлетел на воздух, и, по-моему, король погиб!
– Эй! Измена! – вскричал Босуэлл, скатываясь с кровати и хватая платье.
Граф Хантли с растрепанными светлыми волосами влетел к нему в сопровождении графов Аргайла и Атолла.
– Надо бежать к королеве! – прокричал Босуэлл, натягивая второй сапог.
Они выскочили в коридор и помчались к апартаментам Марии. Вся передняя была полна перепуганных слуг.
– Как будто из двадцати пушек выпалили! – воскликнула Мария Сетон, хватая Босуэлла за рукав. – О, сэр, что это?
– Откуда я знаю, черт побери! – рявкнул он, отталкивая ее.
Неужто его уже заподозрили?
– Измена! Они идут на нас! – завопил один из французских пажей.
– Так будь мужчиной! – отвечал Босуэлл. – Стой и сражайся!
Дверь внутренних покоев королевы была открыта, она стояла прямо за ней, в одной ночной сорочке, с распущенными растрепанными волосами. Она бросила на него изумленный вопросительный взгляд.
– Какой-то невероятный шум, словно гром или пушка, – поговорила она. – Произошло что-то ужасное? Нападение?
Босуэлл глубоко вздохнул. Она спрашивала его, никого другого.
– Нет. Страшное происшествие. Король мертв. Погиб при взрыве дома, – ответил он.
– Мертв? – Она словно не понимала.
– Мертв, – повторил он, глядя ей прямо в глаза.
– Разве мы знаем? – возразил Хантли. – Мы знаем только, что произошел взрыв. Нам не известен ни масштаб разрушений, ни кто остался в живых. Почему вы так утверждаете? – требовательно пытал он Босуэлла.
– Если он находился в доме – что естественно в такой час и в его состоянии, – у него нет шансов.
«Я позаботился об этом, – подумал он. – Когда мне надо убить, я забочусь, чтобы это было сделано. Но не получаю от этого удовольствия, как все вы, остальные».
Мария прислонилась к мадам Ралле – от горя или от облегчения?
– Пойдите, – тихо сказала она, – пойдите и посмотрите, что случилось.
– Слушаюсь.
«С удовольствием», – подумал он.
Сделал знак остальным и вышел из комнаты.
Мария стояла и смотрела из окна, как Босуэлл с другими мужчинами шли через двор вверх к Кэнонгейт. Вдали слева еще виднелся дым, отмечая место, где стоял Керк-О’Филд. На улицах царила паника.
Дарнли мертв. Как это случилось на самом деле? Случайно взорвался порох или его специально подожгли? Что сказал Дарнли, когда его арестовывал Босуэлл?
– Ваше величество…
Она обернулась и увидела сэра Джона Стюарта Траквейрского, стоявшего позади нее.
– Расскажите мне, что случилось, – слабым голосом попросила она, жестом отсылая других и отводя его в сторону. – Вы ведь там были.
– Нет, ваше величество, не был. – Он выглядел огорченным и взволнованным. – Босуэлл оставил меня здесь, чтобы защитить вас на случай, если Дарнли пошлет к вам убийц. Поэтому я не видел, что произошло. Знаю только… говорят, что сделал Босуэлл со своими людьми. Его… или, верней сказать, говорят, что видели, как он с друзьями ходил взад и вперед по Хай-стрит через Эдинбург, нося порох. Нынче вечером.
– Но он весь вечер был здесь!
– Знаю. Однако те, кому хочется, чтоб люди думали иначе, умело расставили актеров.
Мария задрожала. Значит, нынешним вечером в жертву намечена не только она или Дарнли. Кто-то еще раскрыл замыслы Дарнли с порохом и решил воспользоваться этим, чтобы устранить заодно и Дарнли, и Босуэлла.
Кто? Лорд Джеймс?
Неужто он? Где он сейчас? Сказал, что едет в Сент-Эндрюс, но…
Она рухнула в обморок от потрясения.
Очнувшись, она увидела, что наступил день, наполнив ее комнату сумеречным светом. Попробовала пошевелиться и ощутила сильную тяжесть и боль в животе. Под ней было подстелено что-то плотное и мокрое.
Кто-то обтер ей лицо. Теплая ароматная вода принесла успокоение.
– У вас сильное месячное кровотечение, – сказала мадам Ралле прямо ей на ухо. – Вышло много крови, сгустков и тканей. Но теперь все кончено, боли больше не будет. Позвать Бургуэна?
– Нет.
Он не должен знать. Мадам Ралле догадалась? Но это не должно стать предметом толков.
Ребенка нет. А был ли он? Может быть, все симптомы возникли из-за напряжения, и его вообще не было.
Она истерически расхохоталась. «Не стоило мне ездить в Глазго», – мелькнула в голове безумная мысль.
– Ш-ш-ш… Перестаньте, – велела мадам Ралле, кивая на дверь. – Они подумают, что вы смеетесь над его смертью. Они подумают, что вас это не огорчает. А потом могут задуматься, не известно ли вам больше, чем следует.
«В самом деле, известно, – подумала она. – Мне известно, что он собирался меня убить».
Через час она встала, оделась и немного поела. Надо было приготовиться к новостям, которые должен принести Босуэлл.
– Мадам, – объявил он позже утром, стоя в ее апартаментах среди других лордов, – мы обнаружили нечто странное.
– Среди раскаленных дымящихся камней были найдены искалеченные и обожженные тела его камердинеров, – сообщил Хантли. – А там камня на камне не осталось, дом полностью разрушен. Лежит в развалинах, тлеет и дымится.
– Но короля в доме не было. – Босуэлл возвысил голос. – Нигде не было. Лишь в пятом часу утра мы наконец обнаружили его в восьмидесяти футах от дома.
– Не тронутого огнем, – добавил Хантли.
– Но мертвого, – уточнил Босуэлл. – Мертвого. И голого ниже пояса. Он лежал, подставив срамную плоть черным воронам, с окоченевшими в камень ногами. Рядом с ним лежал его слуга, Тэйлор. А на земле разные вещи – веревка, кинжал, стул, меховые куртки…
– А раны? – спросила Мария.
– Никаких ран, ни порезов, ни синяков, ни ожогов. Просто мертвый, – сказал Босуэлл. – Умерший таинственной смертью.
– Мы отнесли его в ближний дом и пристойно прикрыли. Сейчас его переправляют сюда, и вы получите его тело, – сказал Хантли.
– А мы будем сопровождать вас, – сказал Мейтленд, без предупреждения возникший рядом с нею.
Она чувствовала, что не сможет даже выйти из комнаты, но знала: если откажется, это примут за верное доказательство ее вины. Покои заполнялись людьми с горящими, любопытными, обвиняющими глазами. Все глядели на нее – все, кроме Босуэлла. Единственного из всех, чьего взгляда она ждала, чтобы он поддержал ее. Но Босуэлл нарочно избегал смотреть в ее сторону.
– Хорошо, – проговорила она, опираясь на руку Хантли с одной стороны и Джорджа Сетона с другой, и медленно вышла из комнаты.
Она погрузилась в небытие. Дарнли мертв. Она избавилась от него. Ее глупое решение связать себя с ним взорвалось вместе с домом. Но неестественность смерти означала, что это не простой факт, а чистое избавление.
«Почему он не мог умереть от болезни? – думала она. – Почему именно так? Оставив в наследство тайну и обвинение. Он замышлял убить меня; теперь с него будет снята вина, и он станет мучить меня даже из могилы».
Впереди нее по лестнице шагали Босуэлл и Мейтленд. Куда они идут? Куда принесут Дарнли?
Они привели ее в комнату без окон на нижнем этаже. Обычно ее использовали под склад для скамей, козел и стульев; когда они вошли, слуги выносили все это. В дальнем углу был установлен импровизированный похоронный помост из широких досок на двух козлах. Пара рабочих поспешно развешивала на стене позади черные драпировки.
– Стул ее величеству, – пролаял Босуэлл каким-то грубым, сдавленным голосом.
Мария с благодарностью опустилась на принесенный мягкий стул. Она чувствовала слабость и дрожь.
Двери в конце комнаты распахнулись, в них неподвижно стояли шестеро мужчин в доспехах, с носилками на плечах. На какое-то безумное мгновение показалось, что они вносят изысканное блюдо в завершение угощения на официальном банкете. Именно так стояли перед гостями наряженные в костюмы слуги, гордо держа сахарные замки, или посыпанных золотой пудрою лебедей, или сооруженный из кондитерских изделий лес.
Даже распростертая на носилках фигура казалась сделанной из замерзшего сахара, такой она была белой. Светлые волосы казались позолоченными, все остальное было белым – ночная рубашка и лицо без единой капли крови.
– Пройдите, – сказал Мейтленд, и мужчины быстро зашагали вперед, не глядя по сторонам. Четкий профиль Дарнли проплыл мимо глаз Марии.
Это правда. Он мертв.
Но вместо радости или облегчения ее захлестнул ужас. Видеть его мертвым было чудовищно и страшно. Молодой человек не должен лежать так неподвижно, не должен быть таким обескровленным.
Она медленно встала, оттолкнула протянувшиеся на помощь руки придворных и пошла к помосту, где устанавливали носилки. В изголовье и в ногах стояли высокие свечи.
Восковое лицо притягивало ее к себе со страшной силой, почти приказывая подойти и стать рядом.
Как неподвижно он лежит! В полной и окончательной, в глубокой неподвижности смерти, которой не обладает даже гранит или драгоценные камни и которая начинала сковывать ее живую грудь. Она остановилась перевести дух, словно рядом с ним не могла дышать.
Глаза его были закрыты, и ей сказали правду – следов на нем не осталось. Но он не казался живым; те, кто говорит «мертв, но как будто спит», никогда не видели только что скончавшегося человека.
Простертый на смертном одре, он вдруг снова стал тем сияющим наивным мальчиком, которого она встретила в саду в Уимиссе. Мальчиком, исчезнувшим не совсем, а время от времени проглядывавшим в пьяной, слабой скотине. Что-то от прежнего рыцаря осталось жить навсегда. Теперь они слились воедино – невинность и злодейство. Возлюбленный, который пытался убить ее.
«Не забывай, – думала она. – Он собирался смотреть, как ты лежишь на этом помосте. Но нет – ты должна была обгореть до неузнаваемости».
Теперь, в бледном мерцающем свете, темные пятна болезни вновь начали проступать на белой коже.
«Они уже никогда не исчезнут, – подумала она. – Это расстроило бы его».
Лорды глядели на нее, глаза их ощупывали ее, пытаясь прочесть что-нибудь на ее лице. Предметом расследования оказалась она, а не Дарнли.
И в этот миг происшедшее обрушилось на нее со всей силой. «Это я выставлена здесь на обозрение, а не Дарнли! Даже мертвый, ты стараешься навредить мне!» – думала она. Отвращение, испытанное ею при взгляде на Дарнли, отразилось на лице и было аккуратно отмечено присутствующими.
Позже в тот же день лорды составили письмо от имени Марии для отправки во Францию. Мария покорно, толком не прочитав, подписала его.
«…Когда бы Господь по великой милости Своей не сохранил нас, как мы уверены, для того, чтобы жестоко отмстить за сию таинственную гибель, дабы она не осталась безнаказанной, мы предпочли бы скорее расстаться с жизнью. Дело столь странное и ужасное, что, по нашему мнению, подобного ни в одной стране не слыхали…»
Елизавета. Елизавете надо сообщить.
При мысли о королеве Англии Мария содрогнулась. Елизавета со своими шпионами и посланниками, со своим инквизиторским умом, начнет вынюхивать и попытается повернуть все так, как ей выгодно. Да, если как следует не преподнести это Елизавете, она сможет отсюда извлечь выгоду для себя.
«У меня нет сил сочинять письмо, – подумала Мария. – Я пошлю Мелвилла и доверю ему отвечать на ее вопросы».
Ночь. Ночью – хотя весь день был похож на ночь, – она наконец сможет, или хоть попытается, провалиться в сон. Она попросила мадам Ралле зажечь все свечи, вдруг испугавшись, что бледный разгневанный дух Дарнли поднимается по лестнице и проскользнет к ней в комнату, как он проскользнул во плоти в ночь убийства Риччо. И в то же время хотела остаться одна, когда встретится с ним. И приказала удивленной мадам спать в прихожей.
Заледенев, она неподвижно лежала в спальне. Во дворце было тихо, но то была не спокойная тишина, а, скорее, затишье перед ужасной бурей.
И думать она не могла. Лучше не думать. Она закрыла глаза. А потом услышала звуки: шаги по лестнице. Тихую поступь. Вверх.
«Я готова, – подумала она. – Я не спрячусь от тебя, Дарнли, в каком бы виде ты ни явился».
И все же дрожала, словно лежала обнаженной на улице, на февральском морозе, как он.
Дверь неслышно повернулась в смазанных петлях. Слабый свет от свечи не рассеивал темноту за порогом. Рука придержала дверь, чтобы та не ударилась о стену и не наделала шуму.
Короткие сильные пальцы. Широкая ладонь.
В комнату шагнул Босуэлл. Его движения, его крепко сбитое тело словно прокричали ей: «Спасена!», прежде чем она узнала его лицо.
Подавив радостный крик, она сильно всхлипнула. Он быстро, беззвучно оказался рядом, присел на кровать, схватил обе ее руки, крепко поцеловал, почти до боли обжигая кожу своим горячим дыханием.
– О боже, – выдохнул он ей в ухо, поднимая ее и прижимая к себе, стоя на коленях на прыгающем матрасе.
Они жадно искали губы друг друга, оба желая поговорить, объясниться, но способные лишь целоваться. Ощутив касание его губ, Мария почувствовала, что все ее желания удовлетворены, все мольбы исполнены. Босуэлл был здесь.
Он дернул оборки на вороте ночной рубашки, жадно целуя шею, покусывая гладкую кожу.
Она закинула голову, позволяя его губам скользить по горлу к груди. Одной рукой коснулась его макушки. Волосы были холодные, а кожа горела, как в лихорадке.
Он принялся гладить ее ноги, приподнимая рубашку. Дыхание вырывалось короткими резкими толчками. Но она оставалась странно спокойной, не испытывая возбуждения. Протянула руку и остановила его.
– У меня уже нет ребенка, – проговорила она как можно тише, наклонившись к его уху. – В какой-то момент вечером, все… все… Его больше нет.
Он вдруг прекратил ласки.
– Тогда… стало быть, все напрасно.
Эти слова поразили ее.
– Все… зря, – повторил он, покачал головой и отстранился.
– Нет, не зря.
– Ты не понимаешь… – Он испустил долгий медленный вздох.
– Тогда расскажи мне, объясни все. Почему произошел взрыв? Что случилось, когда ты пытался арестовать его? О, как ужасно было не знать ничего, после того как ты ушел в субботу ночью!
Он повернулся и лег в одежде рядом с ней.
– Никакого ареста не было. Когда я со своими людьми подходил к дому, он решил, что это ты возвращаешься.
Поджег заряд и сбежал. По его замыслу, ты должна была войти в дом и погибнуть. Фитилю предстояло гореть минут десять после твоего прихода.
– Но он убит. Убит после бегства. – Ей надо было знать. – Ты убил его?
– Нет, – отвечал он. – Нет, я не видел его и не прикасался к нему. До самого рассвета, когда вместе с другими нашел тело.
– Так кто же? – Слава Богу и всем святым! Босуэлл не убийца.
– Не знаю. Многие с радостью убили б его, если бы выпала возможность. – Он провел руками по волосам. – А теперь эти люди стараются опорочить нас, уничтожить нас. – Он говорил тихо и настороженно.
– Кто?
– Не знаю. Это словно агония. Все говорят открыто и скрывают свое истинное лицо. Мы в страшной опасности. – Он помолчал. – Ты понимаешь, что теперь этот мертвый мальчишка на помосте связал нас навсегда? Совершено убийство, Мария. Оно таинственно, это убийство, но тайна эта приведет нас к гибели. Мы должны держаться вместе, чтобы выжить.
Он взял ее руки и обвил вокруг себя.
– Прижмись ко мне, – приказал он. – Обними меня и не отпускай, что б ни случилось.
Она ощущала, как к ней прижимается сильное тело; в его тугих мускулах и длинных крепких костях словно заключалось спасение от всех бед. Сами шрамы на его теле выглядели символами силы. Но, положив голову на напрягшееся плечо, она почувствовала, что под стальными мускулами лежат бренная плоть и хрупкие кости.